Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

А потом наступает момент, когда не остается вообще ничего. Ничего кроме ненавистного СЕБЯ, от которого целыми годами ты бегал в хобби, в межличностные отношения, в выдуманные писателями и создателями игр миры. Ты залезаешь в ванну, включаешь теплую воду, и чувствуешь, будто до этого никогда по-настоящему не мылся. Мысли были где угодно, но не здесь и не сейчас. «Завтра важный день, давай посмакуем возможные неприятности, которые могут случиться». «Она сказала что-то, а я то-то, а надо было ответить так-то и так-то». «Когда-нибудь из этой сточной дыры точно вылезут мерзкие щупальца, а потом я с криком выбегу в коридор и обнаружу самых мерзких животных на свете копошащимися на полу, они будут ползти ко мне, я побегу на улицу, но весь город будет заполнен ими, и тогда….». Социальные проблемы, неприятная мелочь – твою мамку уже отымели в интернете этим вечером, день выдался на редкость непогожим, да мало ли что. Бывает даже, что от горячей воды может закружиться голова, и тогда единственной мыслью будет только то, как бы успеть выйти и не упасть, ведь можно раскроить себе лицо, а как завтра с таким покажешься.
Но когда вся жизнь вне своего тела исчезла, думы больше не кружатся в лихорадочном хороводе вокруг неважных вещей. Потому что ничего из этих вещей больше нет. Ничего, только ты. Здесь и сейчас. Открой глаза и посмотри на реальность. «Почему я раньше не замечала этого? Так удивительно».
Внутренний голос всегда говорит с одной и той же интонацией. Снисходительной, усталой и разочарованной, словно учитель, который снова и снова имеет дело с непонятливым учеником. «Может быть, не будешь раздувать из обыденности СОБЫТИЕ? Может быть, возвращение в реальность ощущается лишь потому, что ты бросила пить ТАБЛЕТКИ? И вообще, интересное у тебя возвращение в реальность, сколько слов ты сказала вслух за последнюю неделю? Четыре? Сидит ночами за своим кампутером как сыч, дверь закроет и хлещет кофе литрами, наркоманка, хоть бы «доброе утро» родителям говорила, так нет, когда нормальные люди на улицу выходят – она спать ложиться. Совсем поехали уже, на балкон боимся выйти, да? Это все, финиш».
И казалось бы, что хуже некуда. Душа кричит безмолвным криком, ее лик исказился в гримасе ужаса. «Кто-нибудь, помогите. Не нужно мне помогать! Пожалуйста, успокой меня. Уходи. Да, я хочу встретиться, погулять. Я хочу, чтоб вы от меня отстали. Ненавижу, когда ты покупаешь мне то, чего я не прошу. Почему ты не взяла моих любимых крекеров? Когда-нибудь все наладится. Я никогда не выйду на улицу. Все очень плохо, но нужно перетерпеть, это такой период. Ничего страшного, в случае чего я всегда успею себя убить».
Все кажется либо запредельно реальным, либо сном, и на самом деле реальности нет. Только ванная и странное тело, которое все это время, оказывается, было моим. Ничего себе, открытие.

Читать на Вьюи...

- Что за бинты в мусорном ведре?
- Ничего. Просто.
- Что ты опять делала с собой?
- Ничего.
- Врешь.
- Оставь меня в покое.
Что я делаю с собой? Эти шрамы останутся на всю жизнь, но мне отчего-то все равно. Лучше шрамы, чем естественная кожа. Я хотела бы быть слепой или глухой. Хотела бы, чтобы отнялись ноги. Ненормально этого хотеть? Правда? Где граница нормальности? Я не знаю.
Я осознаю, что в системе. Что вынуждена играть по ее правилам. Что если хочешь что-то получить, нужно приложить много усилий и, возможно, что-то отдать взамен. «Человек не может жить в обществе и быть свободным от общества». Я теперь ничто. Призрак интернета. Но по-прежнему щупальца реальной жизни держат мою голову, они дают надежду на право выйти и тут же отбирают ее. Я не хочу играть в ваши игры. Как выйти отсюда? Где здесь клавиша «эскейп»? Я думаю, увечьями и физическими уродствами можно выбыть из гонки за успех. Я пробую, и вроде что-то получалось, но стараний слишком мало. Шрамы – еще относительно «дешево» за право отдохнуть.
Люди прошлого. Она пишет на ask.fm: «Мы по-прежнему близки». Действительно? Первый раз слышу об этом. Мы сидим по разные стороны мониторов, и я боюсь, как бы зараза, поразившая меня, не перекинулась к тебе. Живи счастливо. Оставь меня, наконец, заведи новых друзей.
Всем покинуть помещение, здесь воняет депрессией, кровью и хлоркой. Неизвестно, передается ли это воздушно-капельным путем, но на всякий случай лучше воздержаться от контактов.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Сублимация (именно это слово) – палка о двух концах. Необходимая, отвлекающая от истинного наболевшего, иной раз приносит такое разочарование и раздавленность, что право, лучше бы лег и умер, чем пытаться компенсировать что-то таким образом.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Душный майский воздух просачивается сквозь сетку на оконной раме. Я на балконе, в одной из десятка пар шерстяных носков и пижаме с линялыми вишенками. Уговорить папу найти большой военный бинокль было трудновато, но это разнообразило мой досуг. Луна казалась так близко, что можно было увидеть кратеры, и, если это действительно они отбрасывали тени, то должны быть просто невероятно гигантскими.
Пару лет назад спутник так же ярко светил отраженным светом на темном ночном небе, и снег хрустел под ногами.
- Тебя проводить?
- Нет.
- Я провожу.
Тогда многое было по-другому. Еще не было слепой ненависти и обиды, грабли застыли в своей траектории и еще не ударили по лицу, когда нога наступила на них. Это пьяное глупое чувство – желать добра чужому человеку и испытывать некое подобие счастья, просто молча идя за ним.
- Ты только посмотри на небо! Когда еще будут такие звезды?
Над нашими головами будто бы рассыпались серебряные блестки, так четко и хорошо было видно их. Холод не позволял стоять на одном месте, но я остановилась.
- Вон там полярная звезда. Ну, Большую Медведицу все знают, а вот и Малая. Видишь три звезды на одной линии? Это Пояс Ориона, осенью его все же лучше видно, - я показывала пальцем в небо, восторженно комментируя его.
Вряд ли она меня слушала. Она никогда не слушала меня, и, конечно, не остановилась просто поднять голову вверх. Единственное, что ее интересовало когда-либо во мне – дурацкие выходки и шутки, которые и существовали для того, чтобы привлечь ее внимание. Можно было просто толкнуть ее в снег, но тогда момент навсегда будет упущен. Фонари горели через один, прохожие будто бы исчезли, и этот величественный купол там, наверху – редкость для романтика. «Сейчас сказать? Нет, она не в том настроении. А когда? Не могу же я вечно ждать у моря погоды, давай сейчас. Давай. Что бы ни случилось потом. Давай. СЕЙЧАС».
- Знаешь что?
- Что? – она резко повернулась, рыбьи глаза сверкали бликами от света фонаря. Неожиданность застала меня врасплох, вдруг стало душно, а все слова как бы забылись.
- Ничего, - ответила я. Миг потерян, но мне не было так уж жаль, в глубине души я знала, что все равно не смогу, - Тут близко, сама дойдешь. Я домой.
Она еще немного смотрела мне вслед, но я знала, что она думает. «Больной» - буквально слышалось мне. Это всегда говорилось со снисходительным смешком, что-де взять. Ниже меня сантиметров на 15-20, она всегда смотрела сверху вниз. Отчего-то уже тогда после любой ее реплики я чувствовала, будто наелась бычков от сигарет – неприятный осадок мог не проходить днями. Мы влюбляемся в тех, кого, как нам кажется, заслуживаем. Разве я заслуживала такого человека? При всем самоуничижении мне казалось, что стою хотя бы того, чтобы меня не били. Хотя бы не так часто. Но было и то, ради чего можно было терпеть и это, и холодное безразличие, и насмешки. Глупое пьяное чувство, что я, наконец, на своем месте. Когда она была в хорошем настроении, то клала голову мне на колени или на плечо – даже тонкокостные плечи казались тогда шире, брала своей маленькой, почти детской ладонью мою длинную лягушачью руку, мне было здорово быть немного значительнее. Она обращалась ко мне глаголами без окончания на «а», это не могло быть просто так. С К. никогда не было такого. Все намекали, что в нашей «паре» я принцесса, а не рыцарь. «Ты больной идиот» - сказала бы А., прочти эти строки.
На обратном пути я додумывала десятки вариантов развития событий и ее ответов. Как могло бы быть, если это была бы книга или фильм. Но, чего и следовало ожидать, не воплотился в жизнь ни один из них. «Почему ты так удивилась, когда все узнала? Ты ведь догадывалась. Но тебе было выгодно держать меня в напряжении. Друг, который всегда готов служить. Слишком больной и неполноценный, чтобы полюбить его, слишком забавный, чтобы резко отказать. Но уж как есть, и я знаю, что такое «френдзона», езди на шее у кого-нибудь другого. У тебя полно таких, а я больше не позволю жрать и топтать меня изнутри. Пусть тебя когда-нибудь размажут также, не думай, мне нет дела до этого, но Вселенная должна же быть справедливой».
Я сняла бинокль. Без него луна вполне себе обычная, а звезды и вовсе повисли бледными нечеткими кружками. Но когда-нибудь они будут гореть ярко. Я буду показывать созвездия тому, кому не будет все равно. Мы будем неполноценными, больными, уродами всем назло; нас никто не любит, и мы не любим себя, и наверняка поссоримся из-за спора у кого самооценка ниже. Но сидя рядом, мы будем чувствовать себя собой, без притворств и ролей, и с правом быть неидеальными. Нам будет удивительно, что есть кто-то, способный полюбить нас, и, смотря друг на друга, мы будем без конца поражаться этому факту и смеяться. На этом месте я просыпаюсь И не проснемся еще очень долго. Грабли застыли. Они больше не ударят.

Читать на Вьюи...

Хочу на воздух, ведь я очень люблю природу. Хочу увидеть зелень – ежегодное чудо, каждый раз к всеобщему удивлению доказывающее, что зима не вечна; я хочу подышать сиренью и цветущей яблоней, взобраться на пригорок за заброшенным футбольным полем. Это высокий и крутой холм, окруженный деревьями, с открытой полянкой наверху. Не больше шести квадратных метров, но это по-настоящему волшебное место: кроны деревьев открывают лазурное небо и пропускают солнечные лучи, и кажется, что никто не увидит тебя здесь кроме богов или каких-то духов. Осенью трава становится длинной и золотой, а земля мягкой и теплой. Я помню, как искала здесь мухоморы и съела, наверное, штук восемь, но скоро разочаровалась в них. Если раньше скандинавские войны обнаруживали после них боевую отвагу, а шаманы разговаривали с грибными волшебницами, то я ожидала уж никак не меньшее, однако меня посетило лишь легкое головокружение.
О моем месте никто не знал. Никто, кроме пьяных бомжей иногда, которые приходили греться на солнышке, но это было настолько редко, что целых два раза за все время, что я здесь живу. Я водила сюда К., но она, конечно, не могла прочувствовать лес. Человек, родившийся в городе, видит только надоедливых пчел, грязную траву и мерзких пауков, приходит в бешенство от комариного жужжания и с трудом забирается на крутой подъем. Ей было бы куда приятнее пройтись по аккуратному тенистому парку.
Знаешь, где проходило мое детство? Никто не мог запомнить название города, где я родилась, хотя оно простое и даже слабоумный смог бы его повторить, но не мои одноклассники, поэтому я всякий раз называла другой. Чаще это был Краснодар, о таком, по крайней мере, слышали. В любом случае, это была Кубань. У нас был частный одноэтажный дом, который по наследству должен был перейти мне, но, увы, двоюродный брат оказался более милым ребенком. Однако тогда он еще не вывалился из своей мамаши, и мое дошкольное детство было вполне счастливым. Утро начиналось часам к восьми, и я, натянув шорты и какую-нибудь майку, босиком выбегала во двор. Кому нужна обувь? Покажется странным, но по ровному асфальту бегать было хуже всего. Он слишком нагревался за день и обжигал ступни, приятней было наступать на каменистую дорожку или рыхлую огородную землю. Бабушка не пускала меня за калитку, в проезд. Знаешь, что такое проезд? Это улочка, по которой может проехать машина, а по бокам ютятся домики. Но кто будет слушать старую глупую женщину? Теперь я понимаю, почему лишилась своей недвижимости.
- Же-ня! – кричала я, стоя у деревянной синей изгороди. Это был единственный способ связи у детей. Сейчас уважающий себя ребенок обязан хотя бы написать смс, что собирается в гости.
Залаяла собака. Я постучала по железным воротам и крикнула еще раз. Изгородь была высокая, но подпрыгнув, я могла увидеть двор. Девочка, старше меня на 3 года, вышла на крыльцо. Она воплощала в себе идеал красоты двухтысячных, как мне казалось. Ей очень шла улыбка, а вкупе с длинными белокурыми волосами, она была похожа на Бритни Спирс.
Мы шли на стройку. Ей, похоже, с моего рождения никто не занимался, и фундамент давно порос длинным сорняком. Я в тот день наступила в коровью или собачью лепешку, но не было и речи о том, чтобы разойтись по домам. Мы только посмеялись. «Надеюсь, бабушка не выйдет на проезд и не испортит все» - думала я, залезая в оконный проем. Женя была уже большой, так мне казалось. Она все время спрашивала, кто мне нравится, рассказывала о фильмах, которые смотрит ее мачеха, где женщина делала что-то странное с быком, объясняла мне значения слов, что не говорят при родителях. Ее мачеха, кстати, была уверена, что это мелкая соседская дрянь испортила ее послушную дочку. Когда Женя предложила снять футболки, «мелкая соседская дрянь» вспомнила лицо бабушки и решила лучше отнести камней в шалаш. В детстве оба занятия казались одинаково интересными, и мы набрали серых бетонных осколков и пошли к диким черешням. Сколько сейчас стоит черешня за килограмм? Тогда для нас она не стоила ни копейки. Каждый день мы могли объедаться ягодами и фруктами до отвала, что подмосковным сосисочным ребятам может только сниться.
Иногда Женю загоняли обедать, и это значило, что она больше не выйдет гулять. Тогда я тоже шла к себе, ловко перелезая через забор, в два раза выше меня, чтобы бабушка не заметила. Есть было очень скучно, это отнимало много времени, к тому же, бабушка никогда не умела хорошо готовить. Все, выходившее с ее плиты, было каким-то постным и безвкусным как клочок бумаги, если это, конечно, было не варенье. Я помыла пыльные ноги поливочным шлангом и снова пошла в огород, где подкрепилась случайным помидором.
На границе нашего и соседского участка росли две вишни. Никто не знал, чьи они, и было решено, что все-таки они общие. Я залезала на правую ветку и осматривала соседский двор. Он был похуже, чем наш. Леша, рыжий веснушчатый мальчик, увидев меня, побежал к дереву. Мы были почти ровесниками, разве что, он на год был старше меня, однако я всегда чувствовала себя умнее и хитрее. Его бабушка шутила, что мы поженимся, когда вырастем, но я не могла выйти замуж за человека, который ел дождевых червей и гусениц. И хотя я подобным, вроде, не занималась, но напугать меня насекомыми было трудно.
Мы с Лешей нередко заходили в мой подвал, где бабушка держала варенье. Там всегда пахло осенью и сыростью, а каждый угол облюбовали пауки.
- Это костеножка, - Леша положил мне на ладонь паука с длинными тонкими лапками. Сначала меня охватило омерзение и легкий страх, но потом я решила, что глупо бояться существа, которого могу убить другой ладонью. С тех пор я не боялась пауков. По весне мы с Лешей с удовольствием распарывали палочками паучьи гнезда, из которых выпадали сотни крохотных желтых паучат, похожих на пшено.
Солнце садилось. Мама приезжала с работы. По вечерам к нам часто кто-нибудь приходил, этот день не был исключением. Ожидался папин сослуживец с густыми черными усами и женой. Я не помнила его фамилию, потому что если бы я запоминала всех папиных друзей, в голове бы не осталось места для алфавита. Бабушка заставила меня надеть белый сарафан с розовыми бантами. Я чувствовала себя очень глупо в нем, ведь в юбке не залезешь на дерево к Леше. А вот на пологую крышу погреба – вполне. Закат рдел вовсю, напоминая вино, которое сейчас пили взрослые. Очень скоро появились первые звезды и первые ночные комары.
Мы завели разговор кое-о-чем. Сначала я подумала, что он шутит, но когда он навалился на меня своим весом, мне стало не до смеха. Если бы бабушка захотела принести еще вина, она бы, несомненно, увидела нас, и это единственное, что меня смущало. Помимо того, что Леша вовсе не нравился мне, и того, что как дочь врача я была более осведомлена в физиологии, и знала, что ввиду семилетнего возраста у него все равно ничего не выйдет.
Всякий, кто знает эту историю, не может не засмеяться потом. Это действительно было смешно. Я вспомнила глубоко религиозную тетю и ее книги, или, может быть, моими устами заговорил сам Бог, но мальчик узнал много нового о том, что бывает с теми, кто нарушает заповеди.
- И понимаешь, что это грех? И ты будешь гореть в аду. Дьявол снимет с тебя кожу и кинет в котел. И сварит, - закончила я.
На фоне красного неба, под которым весь южный городок казался Преисподней, мои слова звучали, наверное, убедительно. Я никогда не забуду этого лица. Леша вдруг вспомнил, что у него срочное дело дома, и скрылся, перепрыгнув через забор. Правда, мы не общались после того случая.
Я давно заметила закономерность. Те, чье детство было насыщенным и интересным, в юности становятся похожими на каких-то стариков, касательно образа жизни.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я долго думала над тем, каким будет мой последний день здесь. Он еще не наступил, но переезд планируется к осени. Как это будет? Пройдусь ли я по окрестностям, прощаясь с каждой скамейкой, или, быть может, напишу письма на прощание людям, которые когда-то имели для меня значение, или оставлю большое сообщение на стене вконтакте, где будет коротко о каждом, на этот раз без прикрас и лицемерия: говно будет названо говном, ведь зачем держать маску вежливости перед теми, кого ненавидишь, но и не встретишь больше никогда? Этот сладостный миг правды, о котором мечтаешь чуть ли не с начальной школы, когда, наконец, понял всю суть этого города. Там, где все друг друга знают, где пройдясь по центральной дороге можно встретить абсолютно всех своих знакомых, где слухи разлетаются как горячие пирожки, где все переспали со всеми и каждому об этом известно, где до сих пор в ходу такое понятие как «популярность» и в школу ходят совсем не отсиживать штаны на одиннадцатиклассную корочку, где любая оплошность за пределами квартиры способна заклеймить тебя навсегда – там жизни нет. Но можно терпеть все: бесконечные насмешки из-за неприятного случая в начальной школе, тотальное одиночество, колючую проволоку по периметру, и только ложь терпеть тяжело. Это вынужденная мера, чтобы не потерять лицо, не испортить отношения с кем-либо. Может звучать парадоксально, но хотя в большинстве случаев совесть совершенно не мучает меня, но даже маленькое вранье надолго откладывается у меня в памяти. Я помню все свои невыполненные обещания, даже и особенно те, которые давались с осознанием того, что не будут выполнены никогда, я знаю все обиды, причиненные кому-либо мной, все лицемерные реплики и неправильные поступки. Я помню это все, но только перед тремя мне хотелось извиниться, сейчас это один человек. Ее зовут Лиля, и я пообещала, что приеду к ней в Москву, понимая, что меня не отпустят – в городе с пропускным режимом запрещать что-либо очень легко. И я когда-нибудь напишу, удостоверившись, что прошло достаточно времени и обида достаточно забылась, чтобы ответить «ладно» на мое «это самое, прости».
Но это определенно не тот миг, которого так сладко ожидать. Как какой-нибудь американский школьник-социопат, идущий в класс с ружьем, чтобы убить всех людей, так и я жду этого разоблачения. Думаю, не стоит готовить текст заранее, импровизация получится куда лучше, без излишнего брызганья слюной, но и без масляной ностальгии. Примерный план уже давно записан в моей голове.
Так, например, Яна узнает, что я не сваха на передаче «Давай поженимся» и не интересуюсь ее проблемами с парнем ни в каком виде, даже текстовом.
А. К-на узнает много нового о своей роли в моей жизни, а также, почему ее вид вызывает сейсмическую активность в области мозга, отвечающей за агрессию.
Конечно, предполагаются и другие пункты, но только К. не узнает ничего, и это будет апофеозом моего прощального письма без прощания. Все эти ползанья на коленях в январе, феврале и марте, заново отстроенное доверие, совместные планы и иллюзия, что все будет так, как было раньше – это было ложью (почти), за которую мне не стыдно (абсолютно). Потому что я больше не хочу игр в дружбу и героев кинофильмов. Я хочу, чтобы она хотя бы на сотую долю ощутила, что это такое, когда тебя бросают, ничего не объяснив.
А потом начнется новая жизнь с новыми персонажами. Нельзя надеяться на хорошее, но если существует вероятность, что все станет лучше, было бы неверно ею пренебрегать.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

У круглого сироты без друзей есть шанс начать новую жизнь в незнакомом городе, построив свою безупречную репутацию. Когда умирает кто-то близкий тебе, его разум перестает существовать как в его собственной голове, так и в более глобальном понятии памяти общества. Иными словами, если дерево упало, но никто этого не видел – значит, что в действительности этого не было. Если последний свидетель умер – это наверняка приравнивается к отсутствию нематериального воплощения тех событий, память о которых он нес.
Допустим, мой дедушка был неплохим человеком, быть может, излишне строгим, холодным и дисциплинированном, и все же случился инцидент, забыть который было бы для меня благом, но разве может совесть быть чиста, покуда хоть единая душа о том помнит? Я могла бы сказать: «Послушай, помнишь то-то то-то? Давай забудем», но только больше разворошила бы улей воспоминаний пожилого человека. Когда он умер, я почувствовала облегчение, но ни разу не печаль. Какая отрада для патологического лжеца наоборот, человека, который врет, чтобы показаться нормальным: теперь это будет делаться легче и спокойнее хотя бы на малую долю! Я могу сказать, что у меня не было деда. Что он был, но я совсем не помню его. И уж точно больше никто не посмеет опровергнуть факт отсутствия того ужасного случая. Мне ничего не стоит поверить в новую идеальную легенду. Когда умрут бабушки, папа и мама, что я буду чувствовать тогда? Наверное, мне будет несколько не хватать матери, но возможность жизни с чистого листа стоит смерти всех, кого я знаю, вернее, всех тех, кто знает обо мне что-нибудь, не соответствующие образу того человека, которым я хочу быть – что-то щекотливое, неприятное.
Я не люблю цинизм и эту моду на аморальность, но вряд ли больших душевных терзаний мне составит сделать какую-нибудь глупость, сказать что-нибудь невпопад, на важной олимпиаде сдать комикс вместо сочинения, написать эссе по «Преступлению и Наказанию» с «провокационными и опасными мыслями». Сейчас, когда даже в минуты помутнения рассудка, когда даже после них я не испытаю большого стыда, катастрофического сокрушения, мне все равно. Но детство? Словом, лучше бы его не было.
Не существовало жизни до 12 лет. Что-то во мне изменилось тогда, и из трупа жизнерадостного альтруиста вылезло новое существо с новой судьбой: в слизи, в грязи, нелюдимое, депрессивное, жестокое и вместе с тем склонное к самобичеванию. По канонам жанра я должна сесть в какую-нибудь омраченную грустью позу, приложить ладонь ко лбу и, проглатывая слезы, твердить: «Что же с нами стало?». Но я рада этой внезапной перемене. Почему бы и нет? Есть люди, которым нравится бить других людей, есть люди, которым нравится есть других людей, есть те, кто не мыслит жизни без причинения себе увечий физических, есть те, кому важно причинять себе увечья душевные. В собственном внутреннем королевстве давеча был выпущен в свет манифест «О праве на грусть, отвратительность, злость и другие социально порицаемые черты» и это существенно повлияло на жизнь, собственно, в королевстве.
Отныне моя миссия – стать человеком, и большим, чем любой из тех, кто им родился. Я оплачу любую цену, которую может потребовать эта метаморфоза. Стереть из истории мира свое прошлое и настоящее, перенести тяжелейшие утраты и страдания, не переступив через принципы и не потеряв при этом чести, а если уж и переступить, и потерять, то сделать это с втрое большим чувством собственного достоинства. Вот так! Вот это цель! Доказать что-то самому себе, стать высшим сортом среди первых, и попасть туда прямиком из третьего, сложив к жертвеннику все, что можешь сложить. И это еще без излишнего пафоса и патетичности. Люди с темным прошлым, имеющее за плечами что-нибудь эдакое, напротив, склонны избегать подобных кричащих фраз.
Я, может, глупая, глупее тех, кто изъясняется простыми предложениями, кто вклинился в жизнь и смирился с своей социальной ролью, кто не рассуждает о каких-то смертях и падающих деревьях. А и пусть.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Все это бред и сущая околесица. Эти потоки мрачных, тяжелых, самоуничтожающих мыслей. Эти голоса, что слышны в полудреме. Женщина лет тридцати, с черными завитыми волосами разговаривала о чем-то с пузатым мужчиной.
«Сливового. Если пойти… Не знаю, новое что-то. Самое страшное как будто бы пламя. Новое что-то. Ух, хорошо, потому что если нет, то карп в рыбном отделе. Осьминог с этими противными, как их? Совершенно изящно. Я вас люблю, а как не любить? Не люблю.»
И все в подобном духе. Но позже я заснула, болезненно и прерывисто. Нужно сказать, это все напугало меня, как и вид моих ног, и чрезвычайная слабость, я бы даже сказала немощность в пояснице. На какое-то время мне показалось, что результат опережает ожидаемый срок, к тому же, выглянуло солнце и подкрепило мой чуть зародившийся в душе оптимизм. Однако, дома было невыносимо. Мне трудно жить здесь, и одна мысль особенно беспокоит меня. Я ненавижу своего отца. Но я больше не могу сказать ничего, наши с матерью телефоны прослушиваются, почта и личные сообщения в социальных сетях просматриваются, как и смс, и история посещения сайтов в браузере, это ясно как божий день и даже не составляет тайны. Даже этот блог небезопасен. Скорее всего, в доме тоже стоит какая-нибудь система слежки. Нередко было так, что я говорила маме наедине какую-нибудь мысль, ну, совершенно нелепую, просто так. Например, говорила, что теоретически нейтрально отношусь к каннибализму и смогла бы попробовать человеческое мясо. Не систематически, а так, один раз, один кусочек, разумеется, бывший его владелец не должен быть моим родственником и знакомым, а само мясо должно быть стерильно и термически обработано. Я сказала все это совершенно без каких-либо намерений, я даже не уверена, действительно ли я смогла бы совершить описанное, но мы легли спать. Папа приехал домой только этой же ночью. Ночью же в комнате послышались шаги. Я спросонок поняла, что это отец. Он был пьян, оперся руками об мой бок, потом начал шарить по поверхности одеяла, словно что-то искал. Потом он сказал что-то вроде: «В некоторых африканских племенах вождь убивает и ест своих жену и детей. А я так не могу». Я сказала ему, так и не проснувшись: «Тебе что надо? Иди спать». Утром мама сказала, что помнит этот разговор слово в слово. Двоим не может присниться одно и то же, значит, это был не сон. Совпадение? Таких совпадений было предостаточно.
Теперь мне нужно просто подумать, что делать дальше. Ответственность лежит на мне, я должна решить эту ситуацию, никто другой не способен.
Сегодня я вышла на улицу из проклятого дома. Оделась тепло, но ветер все равно заглядывал под пальто. Я ловлю себя на том, что делаю гримасу отвращения, когда выхожу на улицу. Люди оборачиваются в след.
Я покачалась на качелях, дивясь бесполезности и спонтанности этого импульса, зашла в магазин и купила жвачку. Люди вокруг рождают во мне что-то черное, прямо в солнечном сплетении. Не в силах больше выносить этого, я решила вернуться.
Последний рубеж, потом будет проще, потом приспособлюсь. Я смогу. Я не боюсь.

Читать на Вьюи...

Теперь я знаю, что смогу. Да, совершенно смогу. Пусть слабость физическая твердит обратное, но на сей раз я точно знаю, что должно сделать, и что сделаю все именно так. Сталь не может быть хрупкой. И разве шевельнется у кого язык назвать человека, приложившего столь колоссальные усилия, хрупким? Нужно лишь переступить черту.
Я всемогуща.
Я стану свободной, я освобожусь от сжигающего гнета земных мыслей.
Я уже не здесь, не в этой квартире с облупленными обоями и паркетом тридцатилетней давности, с шероховатыми черными потертостями, прилипающим к голым ступням, с грибком в углах ванной и запекшимся потолком на кухне. Не в комнате с противно-лимонными выцветшими стенами и синими покрывалами на жесткой кровати. Не слышу криков, слез и ударов. Не замечаю грязи, что приносят чьи-то ботинки с улицы, ступающие по ковру, заваливающиеся в постель. Я не вижу этого, а стало быть, этого нет. Я не заинтересована в любви и не обладаю более такой потребностью, все это кажется глупым и лишним. Зачем она сильным людям? Они меняют мир, а не тискают других в своих объятиях.
Мой разум затуманен, он словно бы серого цвета, густой дымкой рассредоточен в черепной коробке, и я осознаю, что впоследствии не смогу припомнить этих дней, что идут сейчас. Но эта серость и дым, это в разы чище, легче. Сейчас мне необходимо выдворить жизнь, откуда-то внезапно пришедшую ко мне, незваную гостью. Не на совсем, быть может на потом… А может быть, и насовсем, если то понадобится.

Читать на Вьюи...

Я не хочу писать об этом, но пусть будет. Как говорится: коротко о наболевшем. Правда, в моем случае «коротко» получается довольно редко и краткость - сестра чьего-нибудь другого таланта, но не моего.
Пора хождения в компрессионном белье подходит к концу. Осталось десять дней, и с каждым днем мне можно ходить свободной от него все дольше и дольше. Отек спал, и мои ноги стали чудесны, прелестны, восхитительны, и уже вторую неделю бегают каждый день на дорожке. Я знала девушку с потрясающими ногами, и нет, они были вовсе не тонкими, не «идеальными» в понимании подписчиц пабликов про похудение. Не были они и округло-женственными, не были угловато-мужскими, они были просто прямые, без выраженных мышц, но атлетичные, эстетически вдохновляющими, будто сошедшими со страниц медицинских атласов. Три тысячи миллионов худых модельных ног топчут асфальты и паркеты этого мира, и они все меркнут перед человеком с такими гармоничными и, наверняка даже, математически и геометрически правильными ногами. Но вернемся к моим. Проходив в юбках и платьях около полутора месяца, я решилась надеть штаны. Я боялась чего угодно: что не влезу в них, что влезу, но сидеть они будут отвратительно, что удивленно-ехидное «О, посмотрите, она в юбке! Не иначе завтра снег пойдет!» сменится на «Ого! Ты в брюках? Что-то в лесу, видать, сдохло». Но все застегнулось, хорошо село, пошло на занятия, однако не миновало замечания в духе последней реплики.
Яна, честный (насколько честными могут быть булимики) воин похудательного движения, с глазами собак из сказки «Огниво» долго рассматривала меня, стоящую у подоконника в любимых штанах. За это время набежала приличная толпа народу, что принесла шум и гам, но это не помешало Яне бросить: «П..дец ты человек-анорексичка». Все резко замолчали. Десятки глаз повернулись в мою сторону.
Что нужно было сказать на это? Я сильна задним умом, но до сих пор не вижу правильного выхода из сложившейся неловкой ситуации. Сделать возмущенное лицо и все отрицать, будто на суде? «Нет! Я не анорексичка! Я вешу целых пятьдесят три (на самом деле не знаю, сколько) кило и ем! Дайте мне что-нибудь, и я съем это на твоих глазах! Прямо при всех! Видишь?! Я не анорексичка!»? И получить порцию взглядов вроде: «Ага, мы тебе, конечно, поверили»? Лучшая защита, как известно – нападение, и, наверное, нужно было спросить хорошую девочку, почему у нее трясутся руки и из-за зрачков не видно радужки, уж не из-за «Флуоксетина» ли? и куда она постоянно уходит после еды, не в туалет ли часом? и чем занимается там? Но я как истинный страус, тактикой которого во всех случаях жизни является принцип «В любой сложной ситуации прячь голову в песок. Не помогает – беги!», решила воспользоваться первым и сменила тему, спросив о том, нет ли в раздевалке К. и какой урок будет следующим. Толпа разошлась.
Какая противная тема. Не могу поверить, что набираю этот текст. Когда узнаешь, что в мире столько интересных вещей, не связанных с фигурой, похудением, пищевыми девиациями, совсем не хочется снова ходить по ограничивающему кругу, который сам себе нарисовал. Этот круг – стена между тобой и едой, тобой и друзьями, тобой и всем миром, но тобой и тем, каким ты хочешь стать. Круг рассыпался, порвался, исчез. До свидания, Яна.
Ссылки, которые могут помочь начать смотреть за пределы круга: одна, другая (рекомендуется все, но можно нажать Ctrl+F, ввести «голод» и читать все связанное), третья.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Однажды, ровно год назад, будучи в больнице и уже готовясь к выписке, я провела обычный день, посвятив его стоянию у окна, сидению на стуле, ковырянию в обеде, книжке на тихом часу, и, наконец, вечерней хандре со стоянием у окна. Однако я всегда любила моменты, когда в подготовке ко сну все собирались в палате, санитарка загоняла нас в постель и запрещала вставать, но было только восемь вечера и ни у кого даже в мыслях не было ложиться. Тогда мы разговаривали о чем-нибудь и смеялись. Меня считали умной, меня вообще часто принимают за умную, то ли от того, что я хожу с серьезным лицом, то ли от того, что часто задумываюсь и молчу, то ли от сравнительно низкого голоса и неторопливого околонаучного стиля построения предложений. Еще меня считали странной, но это уже поголовно отмечается в любых кругах. Например, в больнице я носила полосатые гольфы со сланцами, и считала это вполне удобным, в кармане халата всегда была маленькая складная расчесочка, платок и беруши для чтения, я просила родителей привезти домашних блинчиков и свежих огурцов, в то время как другим привозили конфеты, печенье и мармелад. Под конец я тоже начала вступать в нездоровые отношения с шоколадом, с хлебом, появился аппетит и желание всего и сразу, и это было бы вовсе не плохо, если бы не доставляло таких душевных терзаний.
А пока я почти ничего не ела дней шесть-семь и была бы не прочь постараться уснуть. Полина, девочка с лысой головой, койка которой была смежной с моей, была высокой, медленной и по виду можно было легко определить, что ей давали какие-нибудь седативные нейролептики, но мне было спокойно с ней спать. Несмотря на то, что иногда она складывала на меня ноги.
Они о чем-то болтали впятером, а я уже отходила ко сну, но бодрый голос Сабины раздался во всей палате: «Поднимите руку, кто из вас мастурбирует?».
Я привстала, наверное, с лицом выражающим «Что?». Это становилось все интереснее, и я огляделась по сторонам. Разумеется, никто не поднял руку.
- Врете же, - начала я, - Не поверю, что тут все святые.
- А ты? – спросила Сабина хитрым голосом.
- А что я? Я считаю, что в этом нет ничего криминального. Но если ты говорила про сейчас, то нет, я уже видела четвертый сон, - по палате пошло хихиканье, - Да что, черт возьми? Где я сказала что-то смешное?
- Всем спать! – санитарка встала в арке дверного проема и скрестила на груди руки. На какое-то время воцарилась тишина, но медперсоналу было не до сидения рядом с нами, отбой – это прекрасное время, чтобы выпить по кружке-другой чая с конфетами в своем женском кругу.
Хихиканье возобновилось. Подтянулись даже те, кого, казалось бы, давно отключило снотворное.
- А как ты это делаешь?
- Господи, никак я этого не делаю. Все. Спокойной ночи.
- Нет, расскажи, – не унималась Сабина.
- У Нади спроси, она лучше разбирается в таких вопросах, - сказала я, зная, что упомянутая далеко, в соседней палате, а к утру наверняка все забудется, - Или у Нины, - та находилась еще дальше и прославилась своими рассказами в духе подъездной романтики. Вскоре оказалось, что она беременна, но это совсем другая история.
К утру и правда все забылось, и день прошел как обычно. Я постояла у окна, посидела на стуле, поковырялась в еде, почитала на тихом часу, снова постояла у окна. Когда пришло время чистить зубы и готовиться ко сну, а мой гель для умывания с блестками побывал уже в десятых руках, и был черт знает где, я прогуливалась по отделению и спрашивала у каждого встречающегося: «Не у тебя блестящий гель?». Вернула я его поздно, и у раковины стояла последней. Зашла Сабина. Да избавит меня совесть от описания принципа походов «по нужде» в таких больницах, это был титанический труд, сопровождающийся моральными муками. Я отвернулась, но она была не прочь поболтать.
- Я спросила Надю.
- О чем?
- О вчерашнем.
- Что? Зачем?! – от удивления я выронила мыло и тут же принялась его ловить, - Ну и что она сказала?
- Она походу меня любит. Только никому не говори! Хочешь почитать ее стих? Там про меня.
- Ладно, не скажу. Давай.
«Весна», - подумала я.

Читать на Вьюи...

Усталая рыжеволосая девушка с отросшими корнями, огромной черной сумкой и в бежевых брюках-клеш вышла из здания изостудии. Она вставила наушники, но так и не успела включить музыку. Сырая земля ароматно пахла, как пахнет только весной, когда снег растает и обнажит сухую прошлогоднюю траву. Большое табло термометра на крыше здания конторы ЖКХ высвечивало «+0°С». «Что за бред, - думала девушка, смотря под ноги и перепрыгивая многочисленные лужи, - Разве может быть плюс ноль или минус ноль? Ноль может быть только единственным». «…И это ты» - сказал внутренний голос, но совсем не обидно, и девушка улыбнулась его шутке.
Через дорогу она увидела две небольшие фигуры. Сначала они показались просто черными, потом приобрели вид двух девочек-подруг, но подойдя ближе, ученица изостудии рассмотрела их лица, и, об ужас, они были знакомыми. Корпус был готов развернуться на 360 градусов, правая нога уже поднята, чтобы начать движение в противоположную сторону, но вакуум наушников сотрясло громкое «Эй! Уже не здороваемся?».
- Да она в наушниках.
- Все она слышит. Ты подойдешь или нет, глухая тетеря?
Пришлось подойти.
- Бананы из ушей вытащи, ага.
- Привет.
- Ты откуда? Из художки что ли?
- Ну, вроде того, - девушка, а это, как вы уже, наверное, догадались, была я, смотрела на забрызганные носы ботинок, не желая встречаться взглядом с главным собеседником.
- Как там Черных? Все пилит тебя? Как школа? – К-на не унималась. Смешно. Тоже на букву «К». Однако, если называть ее по первой букве имени – «А» - это совсем не отразит характера и не произведет нужного эффекта. К тому же, К-ну итак никто не называл по имени.
Есть люди, разговоры с которыми утомляют не меньше пятикилометровой пробежки. Но избежать разговора, как правило, по закону подлости никогда не удается, и только этот человек открывает рот, тебе хочется единственного: чтобы он его закрыл. К-на обладала неприятным, режущим слух голосом, хуже которого мог быть только ее смех.
- Никак. Никто меня не пилит, она наоборот меня полюбила. Нахваливает наш старый класс, а новеньких костерит в своей манере.
Речь шла об учительнице русского.
- Ну да, ну да. Ничего не меняется, - К-на театрально вздохнула, и вместе с подругой они хихикнули, - А ты все так же дома сидишь?
Если бы меня спросили, что я чувствую, когда нахожусь рядом с этой девушкой, я бы не смогла ответить что-нибудь литературнее и яснее, чем слово «баттхерт». В тот момент он достиг апогея, и мне казалось, что моя пятая точка вышла в стратосферу и взорвалась на миллиарды осколков, что теперь летают неподалеку от созвездия Цефея. И если в жаркую летнюю ночь выйти на улицу и посмотреть на небо, можно увидеть несколько новых звезд. Не спешите обманываться, это вовсе не звезды. Это тлеющие куски моей задницы.
Обуреваемая противоречивыми чувствами, я со всеми своими эмоциональностью и мимикой, коэффициент выразительности которых составляет «+0», стояла и смущенно улыбалась асфальту.
- Ну… Сижу. А куда тут ходить?
- А с К. вы больше не гуляете? Вы вроде не-разлей-вода были, – собеседница будто бы нарочно обстреливала словами самые болезненные места. Если предыдущий вопрос только ранил мои корабли, то этот убил все четырехпалубники. Игра закончилась. Нужно чертить новое поле.
- Считай, мы поссорились, - сконфуженно ответила я.
- Да? Почему?
- Ну… Ну, потому что я м..дак, - я сконфузилась еще больше, но подняла глаза в раздражении. К-на снова сотрясла воздух своим отвратительным смехом, но быстро вернулась к моему унижению.
- Да уж, ничего не меняется, я смотрю. Какие патлы отрастила, - это был комплимент совсем в духе К-ной, она протянула руку к пряди моих волос. Несколько лет назад это прикосновение было бы способно осчастливить меня на несколько дней, но сейчас заставило только скривиться и инстинктивно опустить голову поглубже в воротник. Я заметила ее красивые белые пальцы. Но они не вызывали ничего, кроме желания уйти, и никогда больше не видеть их.
- А ты состригла свои, ага. Мне пора, наверное, - внутренний голос кричал «Бежать!», но ноги стали ватными, словно в кошмарном сне. К счастью, девушка, молчаливо стоявшая рядом на протяжении всего диалога, вдруг показала пальцем куда-то за мою спину со словами: «Там церковь что ли построили?».
- Где? – спросила я с неподдельным интересом и обернулась. «Построили» - громко сказано, просто открыли отделение в помещении разорившегося магазина. И тем не менее, я не знала об этом, - Ого, пойду посмотрю.
И я ушла. Шаги, неуверенные от волнения, становились быстрее и быстрее. Я свернула за угол, и выглянула оттуда на дорогу, где по-прежнему стояла К-на. На мгновение мне показалось, что она тоже видит меня. Подойдя к двери «церкви», я уткнула глаза в расписание служб, ища в нем спасение.
Вечер быстро рухнул на городок, и улица опустела. Теперь я шла домой мимо знакомых зданий.

Читать на Вьюи...

Снова сидели с матерью на кухне. Это было вчера.

— Что со мной не так?
- Почему ты думаешь, что с тобой что-то не так? Тебе говорили об этом?
- Нет. Но я все равно одинока. Никто меня не любит. Наверное, нужно что-то в себе изменить.
- Для того, чтобы тебя полюбили, необязательно меняться так, как делаешь это ты.
- Хорошо, я не буду меняться. Я буду просто жить. Почему меня не любят теперь?
- Все заняты самими собой.
- Неправда. К чему тогда это нытье об отсутствии пары, наблюдающееся у каждого второго? Им хочется, не вставая из-за компьютера, найти идеального человека? Вот я. Товар, готовый к употреблению. Возможности безграничны, гарантия до конца наших дней.
- Ты не идеальный человек.
- Ага. Все-таки неидеальный. Ну, что же во мне не так, в таком случае?
- В тебе все так. Просто нужно подождать.
- Сколько ждать?
- Некоторые до старости ждут…
- Ну уж нет! Я не смогу столько ждать, серьезно. Это чересчур. Хотя… я бы хотела быть старой.
- Ты сама раньше хотела и одиночества.
- Да. Потому, что не хотела жить. Хотелось максимально изолироваться и сгинуть в тишине и спокойствии. Хотелось, чтобы никто этого не видел. А теперь я хочу жить. Но не вижу разницы.
- С твоей тонкой душевной организацией… Ты слишком переживаешь из-за К.
- Я не переживаю из-за нее. Мне плевать на нее, на Каплину, на всех, кому плевать на меня. Мне грустно лишь из-за этой закономерности, что все меня бросают, не объясняя причины. Еще до К., а общаться мы начали пару лет назад, я уже пуд соли съела в этом. Когда тебе который раз топчут душу, как-то не особенно хочется раскрывать ее снова. Но нет, ей нужно было внушить мне, что все в порядке, что душу открыть можно, это так легко, ничего не случится. А ОНО СЛУЧИЛОСЬ. Я не хотела ненавидеть ее, но все-таки ненавижу. Дай мне успокоительного, я беснуюсь, видишь? Ненавижу себя, когда рыдаю, мне кажется, это выглядит так жалко и отвратительно.
- Нет, плакать нужно. Если не плакать, так не долго и с ума сойти. Феназепама дать?
- Давай.
- Может быть, с тобой не хотят общаться из-за ориентации?
- А что с ней? Нет, вряд ли поэтому. У меня ведь не выросли рога на заднице, и подбородок не стал фиолетовым. В любом случае, люди, способные отвернуться только из-за этого фактора, и не стоят моего внимания.
- Может и не стоят. У нас в стране на это остро реагируют…
- Но из тех немногих, кто знает про меня, все относятся хорошо либо нейтрально. И раз уж на то пошло… Ладно, не хочу вдаваться в теорию, давай не будем говорить об этом.
- Хорошо. Но за тобой мальчики бегают стадами, а ты их не замечаешь!
- Один – это «стадо»? В кои-то веки случайно поделиться лишней конфетой – это «бегают»? Но я все равно не доверяю им, они покупаются на внешность и больше ни на что. Между красивой и очень красивой выберут последнюю.
- Не все такие.
- И твой муж тому неопровержимое доказательство. Золотце. Заставлял худеть, в то время как сам не мог влезть ни в одни брюки, а сейчас просто тихо едет крышей и ласково прописывает тебе по черепу. Когда-нибудь я его отравлю.
- Да уж. Я из тех, кому не повезло.
- Я тоже из них. Но мне не повезло при рождении, он мой папа. И еще чуть раньше, пять лет назад. Помнишь? Короче, если увидишь живого порядочного «нитакого» парня – лови и тащи сюда. Но только вот их не существует. Я не видела ни одного. И вообще, знаешь, это плохая тема. У нас как-то стены пожелтели на кухне.
Следующие минут пятнадцать я мыла посуду, плиту, стены. Не знаю, зачем я это делала. Иногда ощущаю огромную потребность в уборке, но пока не обосновала этот факт.

Читать на Вьюи...

"Я вовсе не хочу тебе писать, мне от этого плохо, тошно, противно, тебе, наверняка, тоже. Но мне больше некому. Ни единой душе. А тебе есть. И обида уязвленного самолюбия от осознания этого простого факта подобна тысячи взорвавшихся солнц."
Со мной никогда никто не разговаривает. Быть может, все началось с детства, когда я не желала делиться папиными подарками с другими родственниками. Что в этом плохого? Ведь он привез это мне и только мне. "Эгоистка, " - говорил он, - "Ты эгоистка". Всем с малых лет известно, что кто обзывается, тот сам так и называется. Очень простая и правильная поговорка, но отчего-то взрослые не верят ей.
Мне было слишком мало лет, и я еще не умела пропускать его слова сквозь уши. Он сделал такое лицо, будто быть эгоистом или жадиной действительно катастрофически плохо. Плохо защищать свое, плохо любить себя и открыто говорить об этом, плохо не давать всем садиться на шею. В его глазах я всегда была плохой.
Пожалуй, следующая причина была из серии прыща на пятке. Тогда все были увлечены ICQ, и я столкнулась с общением в еще одном из его аспектов. Когда в диалоге с собеседником воцаряется безжалостная неловкая пауза, я начинаю рассказывать о себе. Обычно это что-то вроде: "Кстати, мне понравился такой-то фильм, а тебе?". Человек отвечает отрицательно, но я остаюсь при своем мнении: "Не знаю, я думаю, он все же неплох". Эта последняя буква алфавита, то и дело проскакивающая в каждом предложении упрямо мозолила мне глаза. Долгое время я считала это существенным недостатком, пыталась строить предложения без местоимений, но не могла полностью искоренить эту привычку.

- Тебе не кажется, что я слишком много якаю? По-моему, это всех раздражает, - обратилась я к К.
- Да нет, я никогда и замечала. В любом случае тебе это полезно для повышения самооценки.
Возможно, это действительно полезно. Я спросила еще двоих, и они ответили то же самое. Но вновь и вновь, стоит мне заикнуться о себе очередной раз, в голове звучит папин голос. «Эгоистка».

Читать на Вьюи...

Я должна постоянно твердить: «Анорексия, иди к черту!». Если я не буду этого делать – все рискует снова повториться. Я убеждаю себя, что лучше есть и потолстеть, чем не есть и опять стать несчастной. Я перестала отождествлять понятие «поправилась» с понятием «недостойна», но иногда это пересиливает меня; я радуюсь своему чуть похудевшему отражению в зеркале и сантиметровой ленте, показывающей, что все «приемлемо, чтобы жить дальше». Ведь в городе, где нет инфраструктуры, где сплетни о других и самодеструкция – единственные развлечения, не остается ничего другого, кроме как самому наполнить свое существование чем-то или кем-то. К. стала моим смыслом, как и те, что были до нее. Вернее даже не они, а фантазии, воздушные замки, которым не суждено было воплотиться в жизнь. В глубине души я знала, что это невозможно - наши отношения – но не была готова расстаться с мечтаниями. Вторым моим смыслом, который ни разу меня не покинул за годы проживания в этом городе, было ожидание. Я так привыкла чего-то ждать, что не способна насладиться моментом, когда срок, наконец, подходит к концу. Я ставлю новые цели и снова жду как Хатико, живя бесконечным циклом «лето – 1 сентября – день рождения – Новый год – 23 февраля – 8 марта – май – лето». Но и эти цели не являются главными, они лишь отрезки ожидания большого события – переезда в Москву. Пусть ничего не измениться с переездом, пусть случится что-то исключительное, но нет ничего хуже заточения в маленьком городе, обнесенном колючей проволокой, где вход и выход только по пропускам. Этот гнет научил меня не только ждать, но и заполнять пустоту и время. Я или же мое подсознание выбрали просто-напросто худеть.

Это звучит глупо. Однако, дробление времени на маленькие промежутки как бы сокращает большой срок ожидания. Можно жить чередой смены праздников и времен года, но что делать между точками этого цикла? Свои, придуманные точки были необходимостью. Диета проходила в режиме «1 день – 3 дня – неделя – 3 недели – 5 недель – 12 недель», далее, как правило, наступал неизбежный период срывов, но достоинством этого цикла было то, что его можно было запустить вновь. Возникает вопрос: «Почему нужно было именно худеть? Почему нельзя просто отсчитывать дни?». Система штрафов и наказаний, являющаяся частью любой диеты, и экстрим, связанный с голодным состоянием делали процесс отсчета не таким скучным. Похудение стало смыслом, большим, чем К. и что-либо другое. И теперь, когда пришел час отказаться от него, я не знаю, чем произвести замену. Ничто не наполняло мое существование так сильно, как это. И это самое сложное в аутотренинге.
Художественная литература, которой увлекается К., мне противопоказана. После депрессивного Достоевского и истории Обломова и Ольги, я зареклась читать эмоциональные, психически тяжелые романы, дабы не проецировать на себя ту боль, что чувствуют герои. Я слишком близко к сердцу принимаю переживания персонажей, и в такие дни становлюсь крайне неэффективной.
Мне нравится рисовать, но это, как и другие увлечения, не может занять место Главного Смысла. Когда я рисую, мне даже кажется, что оно рисуется само собой, на бумаге отмечаются какие-то аспекты реально существующих предметов. Я не Дали, мне не снятся чудные картины, я ни разу не создавала что-то по-настоящему свое, срисовывая с фотографий, чужих работ, вещей, что физически стоят передо мной в данный момент. Преподавательница по рисунку сказала, что фантазии можно научиться, но для меня просто поступить в художественный вуз – уже из ряда фантазий.
Стихи, песни, разнообразные писульки никогда не были чем-то важным, они просто были.
В последнее время мне очень страшно. Я боюсь, что мы не переедем никогда. Что государство скажет: «До свидания, голубчики. Нам все равно, что вы стоите в очереди на жилье уже столько лет». Меня трясет, когда я думаю об этом.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

«Мы сотканы из противоречий, когда не понимаем, чего хотим. Мне хочется помогать тебе, защищать, веселить и любить; мы снова вместе смеемся вместе над одними вещами, и я мимолетно замечаю прекрасную эстетику твоего лица. Невероятно красива для меня. О, дорогуша, тебе лучше молчать, смущенно потупив взгляд и краснея, пока я с горящими глазами буду описывать, до чего ты необыкновенна. Возможно, это ностальгия по нашим лучшим временам. Возможно, я вижу в тебе ложный образ и не хочу замечать твоей настоящей личности. Я хочу посадить тебя за решетку, заставив обожать меня и только меня, запретив смотреть на других и взаимодействовать с ними. Будь пустышкой, но моей, и никогда не ослабляй своих обманчивых пут.
Но теперь ты уходишь, перестала отвечать на мои письма, и черт знает что у тебя в голове. И я желаю убить тебя, несколько пугаясь того, насколько похожу на сумасшедшего насильника или Отелло. Мне глубоко противны такие люди, и я ни за что в жизни не свяжу с ними свою судьбу. Они глупы, не способны вести бесед решительно ни на какие темы, бьют своих жен и дочерей, когда те посмеют посмотреть в окно, и словно пчела на мед падки они на комплименты и откровенную лесть. Когда-нибудь с ними разделается феминизм или правовое государство, а я буду с хохотом смотреть на них из-за решетки. Открывается дверь камеры.
В детстве они душат котят от любви, родители называют их «маленькими чертенятами», и даже могут поругать, когда мальчишка со взглядом, полным ненависти, замахивается кирпичом размером с голову на младшую сестричку. Ее сегодня хвалили больше. Мама рассердилась на него? Нет. Он провинился в чем-либо? Нет. Из-за этой дурочки ему вечно чего-то не доставалось, и теперь он возьмет это в полной мере у бывших беззаботных, любимых детей. Я ненавижу тебя, но не потому, что ты когда-нибудь жила проще, а потому, что не могу тебя поймать.
Эгоист, сексист, собственник, ревнивец. И все это – я. Как мерзко и подло, но тебе не стоит соглашаться. Люби, хвали, боготвори этого негодяя и свою клетку. Ты будешь видеть ее золотой.
Или же не существуй, не доставаясь никому.»
Я закрываю Microsoft Word и во всплывающем окошке выбираю отрицательный ответ. Пожирающее чувство, оставляющее неприятный осадок. В комнату входит отец, хорошо выбранивший мать, бодрый и полный сил, оставивший ее рыдать на кухне. Я знаю таких как он и зарекаюсь подходить к ним на полшага. Отвращение берет верх, и дабы как-то избавиться от него, я следую в комнату, где быстро засыпаю под возобновившиеся крики на кухне. Мне снишься ты. Мне снится сон, в котором я сталкиваю тебя с обрыва и тем вершу великую и отвратительную справедливость Эгоиста, понимая, что никогда не смогу тебя подчинить.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Наступил вечер, а значит, самое время невероятных историй и слезных душеизлияний. Можно, уподобляясь первым романтикам-бунтарям, игнорировать все вокруг, говоря лишь о своих чувствах, чувствах, ну, и еще, пожалуй, чувствах. Но проигнорировать, пропустить мимо ушей это нельзя даже человеку от политики далекому и ей незаинтересованному. Это везде. Это олимпиада.
Когда мне было 8 лет… Или не 8, но около того, в общем, в том году, в коем приняли постановление об олимпиаде в Сочи, я приехала к бабушке. Она смотрела телевизор в своей комнате, а я сидела на унитазе, слушая мимоходом ТВ, и считала: «Так, 2014… Мне будет уже 16 лет. Буду взрослой теткой, буду носить каблуки и огромные солнечные очки, и все будут прислушиваться к моему мнению». Не сбылось даже наполовину. Время медленно, но верно шло вперед. В газетах, интернете, по тому же телевизору год за годом передавали: «В Сочи завершен еще один олимпийский объект, однако, здравствуйте». Цифры потраченных купюр на строительства очередной жилой косметички для иностранцев либо скромно умалчивались, либо гордо преподносились будто какое-то невероятное достижение. Но тогда это не бросалось в глаза, не раздражало до последнего момента, и вообще было «где-то там, у них», покуда олимпиада не посягнула на святое и незыблемое – передачу «Доброе Утро» Первого канала. Я питаю очень нежное отношение к этой передаче. Вот уже несколько лет каждое утро проходит по отработанной схеме, это привычка, которая, как известно, вторая натура. 6:00 – подъем. Завтрак и протирание зенок до 6:15, душ до 25 минут, косметические и гигиенические процедуры до 7:00, а полчаса, что остались до выхода, тратятся на сбор рюкзака и чашечку кофе под приятный шумок кинескопа. Выходные от будней отличаются, разве что, отсутствием последней стадии касательно сумки и переносом времени на два-три часа вперед. И все под аккомпанемент «Доброго Утра».
В целом, это хорошая, добрая передача, и единственная, которую я смотрю. Интересные короткие сюжеты, ориентированные на широкую возрастную категорию, а потому отсутствие сексуального и аморального подтекста, которым всегда можно подкрепиться в интернете. Но иногда тошнит. Я не хочу включать ТНТ с его дегенеративными ситкомами, полными жестокости и глупого юмора потому, что я иду на улицу, где меня ждет та же жестокость, грубость и неприемлимые насмешки, но вот я возвращаюсь домой, сажусь за ноутбук, набираю в адресной строке сайт, ставший плохой привычкой, и угадай, что же я там вижу. Но милый повар, лепящий «снеговиков» из творога, и астролог, каждый день предсказывающий небывалую прибыль Козерогам и удачи на любовном фронте Стрельцам, и домашние мастера с рубрикой «как сделать из свитера подставку для карандашей» - все это делает мое утро хотя бы немного добрее, особенно если пропустить новости.
А что же сейчас? Олимпиада не успела начаться, но уже успела надоесть. Спорт, по сути, такой, каким является в России, должен быть подобен религии или «пятой точке». Я знаю, что она у тебя есть, это замечательно и круто, но пожалуйста, не нужно мне ею тыкать в лицо. Ты занимаешься спортом? Может быть, ты страстный болельщик? Молодец, а я развожу рыбок, но почему-то не заставляю тебя читать журналы для аквариумистов. Плакаты «Быстрее! Выше! Сильнее!», которые мы рисуем со школьной скамьи, и которые не имеют никакого отношения к реальной жизни простого человека, установление стереотипа, что фитнесс и спорт являются панацеей от всех проблем (« запишись в качалку и сразу найдешь девушку» или мое любимое «о, боги! ты жирная! в этом непременно и кроется корень зла! тебе нужно немедленно начать правильно питаться и заняться спортом !» ;) - это далеко не все, но я послушно могла это терпеть, пока в каждом репортаже и сюжете «Доброго Утра» настойчиво и упорно, прямо как твой поклонник, не проскакивало «Сочи». Не говоря уже о том, сколько денег снова утекло кому-то в карман, и за чей счет будет восстанавливаться госбюджет.
Зато у нас все красиво. Видели олимпийский городок?
- Эй, Европа! Посмотри на эти новостройки! Почти как у тебя!
- У нас это считается уровнем среднего класса.
- Но… ТЫНЕПОНИМАЕШЬУНАСОСОБЫЙПУТЬ!!!1МЫКОНКУРЕНТОСПОСОБНЫ!МЫНЕХУЖЕ!!!
- О, а это, наверное, ваша глубинка? Где у русских дороги?
- АТЫНЕСМОТРИТУДА!!!1ВСОЧИСМОТРИ!!!ДЛЯТЕБЯСТРОИЛИ
С другой стороны, у нас не было выбора. Не ударить в грязь лицом – теперь наш долг. Но, Россия, хватит казаться, а не быть. Ведь до чего это выглядит смешно, и оттого лишь более грустно. Я не патриот в советском понимании этого слова, критикую свою страну, и вообще не люблю. Точно так же, как могу не любить своего отца или свои волосы. Какими бы плохими ни были, но они все равно мои, у меня нет и не может быть других, от этого никуда не спрячешься; мне здесь жить, строить планы и вершить судьбу, но я не считаю, что лишь поэтому нужно лицемерить, нахваливая Россию словно кулик свое болото. И, если честно, я с нетерпением жду окончания олимпийских игр, чтобы жизнь вернулась в привычное русло, а утро снова стало добрым.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Мне понравилось ходить в школу. Это было очень нелегко, невозможно делать свое дело, не обращая внимания на других. "Они узнают о моих тараканах и отвернутся от меня, если уже не знают и не отвернулись". "Они лучше. Я хуже. Ничтожество, так тебе и надо". Какая-нибудь компания смеялась, когда я проходила мимо них, и я ни на толику не сомневалась, что причина тому мой наряд, или жвачка в волосах, или спину испачкали мелом, или прошел очередной мерзкий слушок. Нет, я никогда не была изгоем. Меня не травили, не играли в "собачку" с моими вещами, не унижали в туалетах. Изгой, неудачник - это не стечение обстоятельств и не типированный образ человека, это образ мышления. Тебя никто не пинает, но ты ждешь пинка, потому что пинаешь сам себя и считаешь это естественным. Теперь мне почти что все равно на хохочущие компании и курв с бесконечными ногами. Какая глупая зависть, какое нелепое страдание. Планеты не сравниваются с аквариумными рыбками, когда ты вращаешься в своей теплой звездной орбите, становится ни к чему завидовать золотой чешуе - она тебе как козе баян, как попу гармонь, как заднице солнечные очки.
До двадцатых чисел марта мне нужно носить компрессионное белье. Это необходимо, чтобы после операции ничего не вышло боком. Но это, знаете ли, очень смешное зрелище, особо в сочетании с юбкой. Черные панталончики чуть ниже колена, безбожно перетягивающие голень - тут не спасут даже школьные брюки, лишь отвратительно сидящие, и вкупе с вышеупомянутыми штанишками создающие "сосисочный эффект". Дресс-код нашей школы рассчитан на лоли-пятиклашек со светлыми головками, не омраченными посторонними еретическими думами вроде собственной фигуры или модных фасонов. Здесь не котируются длинные юбки и платья в пол. И вот я снова играю какую-то роль, но определенно не себя, в этом нелепом девичьем одеянии. Я словно муж, залезший в шкаф своей молодой жены, пока ее нет дома. Крутится перед зеркалом и никак не может понять: по-прежнему мужественен он или обезображен женственностью тряпок, а на деле выглядит как смесь недокосплея японской школьницы, русской шлюхи и одухотворенной модной личности. Но если мы решили не бояться ничего, а главное, не стесняться себя, нужно идти до конца. Мне снова легко, вопросы собственного мнимого физического уродства и неприятный осадок последних событий с К. трогают меня не более чем на 1/6 от былого волнения. С каждым днем мы все больше общаемся, и не по сети, и, возможно, недалек час возобновления эпопеи "Мы вдвоем против всего мира, но не подходи ко мне слишком близко", и так дело не пойдет. Нет значит нет, но "до свидания" здесь значит "прощай". Не увидимся. Не спишемся. Я имею привычку долго переживать, но устала от мазохизма.
Все устали, и это видно по лицам. Устали от зимы. Они мечтают о весне: девочки начинают циклические годичные процессии подготовки к лету - выбирают диеты и подписываются на "40 КГ", мальчики, предвкушая наступление каникул, еще неохотнее уделяют время учебникам и вожделеют целую неделю протирания трусов за компьютерным креслом. А мне хорошо. Беспощадные штанцы не признают летних одежд и температур, но комфортно чувствуют себя в февральском холодке, им приятны бледные прыщавые лики и всеобщая пост-зимняя хандра. Они - мой кокон, защитная оболочка, мой стыд и ознаменование нового витка жизни, где есть планы, некоторые мечты все-таки сбываются, где нет прежней вечной депрессии.
Этот пост так и попахивает грубым крестьянским слогом, и дурацким лозунгом "все будет хорошо". Мне не свойственно такое писать. Да и это никому не интересно. Мир полон огорчений, они не закончились с этим текстом, но тяжело видеть их везде и всюду. Нужно дать себе тайм-аут.
Не уверена, что средний вьюир, особенно учитывая пол средних вьюиров, знаком с TES-лором, но вдруг кого занесет, так вот, я пишу небольшие атмосферные рассказики от лица персонажа, которым играю (без чернухи, постельных сцен и прочих фанфичных атрибутов). На одном форуме всем даже понравилось. Просто пусть это будет тут, читать не обязательно, но было бы приятно.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Наверное, это особая форма некрофилии – пинать труп наших отношений с К. Он уже закостенел и завонялся, но вот прихожу я, любовно постукиваю палочкой по сгнившим тканям, то и дело по неосторожности протыкая тело. Бывают моменты, что я решаю больше не тревожить умершее, и даже почти уверяю себя, что никакими физическими и духовными манипуляциями невозможно воскресить его. Но не выдерживаю и возвращаюсь вновь. Я прихожу с такой регулярностью, что труп не успевает покрыться пылью. Наклонившись над черным, почти отвалившимся ухом, я сперва шепчу что-нибудь горячее, призванное наполнить жизнью, и, не дождавшись реакции, перехожу на крик. В экстазе, что накатывает внезапно в такие моменты, я забираюсь прямо в гроб, не чураюсь трясти мертвое тело голыми руками, ломаю косточки и сухожилия. Вдруг меня будто пронзает молнией. «Что же я такое творю?!» - вскрикиваю и в страхе бросаюсь прочь от зловонного трупа, на сей раз еще больше исказив его оболочку. Я обещаю себе, что больше не притронусь к нему, и не сдерживаю обещание. Холодный ливень омывает зелень, увлажняет осеннюю почву. Но она уже не даст своих плодов, как и мои попытки поиграть в реанимацию. К. стоит в стороне под большим черным зонтом. Ее лицо равнодушно, однако взгляд полон скорби, он направлен куда угодно, но не в развороченную могилу. Она всегда так: молча смотрит куда-то вдаль, как будто не существует меня и дурацкого трупа, и, конечно, не подойдет ни на шаг. Пару раз, во время того, как я в очередной раз пыталась разбудить покойного, мне показалось, что она заговорила со мной.

- Если он и встанет, то только результатами общих сил, - продекламировала я в воздух.
- Возможно. Пока – нет, - холодно донеслось откуда-то в ответ.

Шло двадцать четвертое января. Я продолжала посещать тело.

Читать на Вьюи...

Мне снилась Лиля. Мы встретились в странном кафе внутри метро, где стояла полутьма, и почти не было людей. Я сразу ее заметила, сидящую за круглым деревянным столиком возле влажной стены подземки. С ней был еще кто-то, но то ли при моем появлении он исчез сам, словно чеширский кот, то ли был настолько неважен для меня, что боковое зрение отказалось видеть его. К моему удивлению, Лиля почти не держала обиду. Мы пытались поговорить; на мои предложения погулять она отвечала холодными отказами, но как дело дошло до обсуждения фильма, что я недавно смотрела, мы смеялись, вспоминая постельные сцены, и живо беседовали, не отрывая глаз друг от друга.

- Моя мама психолог, - как бы невзначай сказала Лиля.

- Я непременно приду! – авантюрист внутри меня снова был готов вершить безумства, пойти куда угодно, с кем угодно, и главное, прямо сейчас.

- Хорошо, хорошо, - смеясь, Лиля написала на салфетке адрес и вручила мне.

Придя по указанному адресу, я была поражена. Дверь обычной квартиры на пятом этаже была не заперта, я вошла и буквально потеряла дар речи. Это было похоже на изумрудный замок - все было зеленое: малахитовый пол и нефритовые стены, вазы из чистых тончайших пластин самых больших на свете изумрудов, обрамленные ковкой окна, и огромные картины грандиозных музейных размеров. Они были выполнены в классическом стиле и изображали баронесс в платьях-пирожных с накрахмаленными волосами, пухлых полководцев на фоне их жилистых коней, богатые натюрморты, где стол ломился от яств и вин. Но в величественных картинах я заметила одну странность: рисунок располагался на левой, либо правой части холста, не затрагивая чистую поверхность, будучи отделенным от нее нарисованной полосой. Словом, Екатерина Великая смотрела на меня с краю гигантского холста, что создавало дисгармонию. Картины были незакончены. Я подошла ближе. Под рамкой из белого золота была аккуратно приклеена бумажка с надписью «Аня. 11 лет. Диптих». «Лиля не рассказывала про сестру, а она оказывается, безумно талантлива. Подумать только, в 11 лет… Диптих… Ну, может быть, еще будет дорисовывать…» - думала я, поднимаясь по лестницам, и гуляя по зеленым коридорам. Под всеми картинами была подпись этой Ани, все они назывались «диптихами», и холст каждой был разрисован лишь наполовину. Я остановила свои раздумья на эту тему, завидев тяжелую дверь из красного дерева. Должно быть, пришла. Я постучала, и не дожидаясь разрешения войти, просочилась в кабинет психолога, еле открыв массивную дверь.

За столом сидела она, женщина средних лет. Я пыталась разглядеть ее лицо, но не могла – у нее словно солнце вместо головы, оно ослепляло и не давало взгляду сосредоточиться. Но лишь я завидела этот свет, меня окатила волна спокойствия и бескрайнего доверия к незнакомой женщине. Словно в трансе я начала рассказывать ей все о своей жизни. Она могла бы спросить, где в моей квартире хранятся деньги и документы – я бы безоговорочно сообщила ей это. С каждой минутой, что мы говорили, мне становилось легче. «Солнце» на ее голове зачаровывало, заставляло подчиняться, слушать, чувствовать добро и тепло. Вдруг оно погасло. Я по прежнему не могла увидеть лицо психолога, блики и разноцветные пятна, стоящие в глазах, мешали мне это сделать. «Подожди меня в коридоре» - сказала она, и я наощупь вышла из кабинета. Туман в голове почти рассеялся, но я даже не помнила, о чем мы разговаривали с лилиной матерью. Прямо перед кабинетом на стене висел еще один огромный «диптих», на этот раз изображающий величавый корабль с белыми парусами и пирс, где толпился разномастный народ. Полотно излучало столько света, что казалось, за пределами этой квартиры-замка тоже стоит лето, лучи бьют по пушистым кронам деревьев на набережной, чайки стайками сидят на мачтах причаливших кораблей. Неожиданно появилась таинственная солнцеликая женщина. Она подошла к овальному окну, что было от пола и до потолка, и открыла его. Окно на самом деле оказалось дверью. Я не поверила своим глазам.

Стояла жаркая пора конца восемнадцатого века. По пристани, куда вела тропинка прямо из «окна», гуляли девушки в белых платьях и шляпках, держа в руках кружевные зонтики. Чайки плакали над оживленными доками, их голоса сливались с криками рабочих и моряков. Дамы прощались со своими сыновьями, целуя их в обе щеки, всюду бегали чьи-то дети, их звонкий смех раздавался где-то в толпе. Я решила рассмотреть получше, и приблизилась к порталу в тот мир, не решаясь войти в него. Левее пристани стоял невероятный корабль с пушками и белоснежными парусами, он был полужелезный и наверняка механизированный, хотя бы частично, но мачты с парусами и вырезанная статуя крылатой девушки на носу напоминали о золотом веке кораблестроения. На палубе было яблоку негде упасть. Тысячи рук махали на прощание родственникам, с шапками, платками, курительными трубками. Корабль должен был вот-вот отплыть.

- Поедешь с нами? – вдруг спросила меня психолог, все это время стоявшая рядом.

Я пригляделась. По трапу поднимались Лиля и еще одна девочка, может, та самая художница Аня. Они улыбались. На минуту я задумалась: «Как же так? Куда я поплыву с ними? В этом городке у меня семья». Загадочная женщина уже собралась выходить на улицу, как я, смешно засеменив ногами, догнала ее и взяла за руку. Мы взошли на пирс.

Читать на Вьюи...

И все-таки, моя жизнь должна была измениться. Два года назад я думала, что вот оно – дно, дальше падать некуда, и все же держалась на плаву, все же боясь, что это не конец, близок гораздо худший исход. Я считала себя асоциальной, запущенной, нелюдимой, но при случае еще могла это опровергнуть. Так четко виднелась протоптанная поколениями тропа «школа-институт-работа-брак», такой глупой и несуразной казалась жизнь по другому сценарию, который принято осуждать. Но то, чего мы боимся или что ненавидим, привлекает нас. И неосознанно я шла к тому, что происходит сейчас.
Я не всегда была такой. Характер человека – это не то, что заложено генетически. Я была оптимистичным альтруистом, душой любой компании, верила в бога, не задумывалась о внешней оболочке, проявляя лишь внутреннюю себя. Возможно, это было правильно, возможно, так и нужно жить, чтобы быть счастливым. Но невообразимо трудно, невозможно сохранить в себе светлые качества, когда судьба швыряет тебя по дальним углам, и каждый прошедший мимо не брезгует плюнуть в душу. С этого и началась моя история.

Конечно, предпосылки были и раньше. Первый надлом случился в 2008 или 2009 - не буду врать, не помню, но помню лишь то, что это был високосный год. Есть поверье, что в такие года происходит бум преступности, волна самоубийств, автомобильных аварий, у психически больных случаются сильнейшие обострения. Словом то, что обычно составляет иную, жестокую сторону нашей жизни, приходит к нам в двойном размере, если в феврале 29 дней. Но что за ирония судьбы? Из всего населения моего небольшого города это случилось только со мной. Виновник давно сидит, а события того вечера давно стерлись из моей памяти. Я сама их стерла, такие вещи невыносимо помнить. И лишь одно воспоминание не выходит из головы. Со слезами на глазах я молилась богу, искренне веря в него, я взахлеб читала «Отче наш», и знаете что? Я не проснулась в своей постели, не побежала к маме, а она не сказала мне: «Это всего лишь страшный сон». Зло не было испепелено на месте. Он не помог. Помог случайно зашедший в подъезд пьяный бомж, испугавший храброго парня, который заламывал руки маленькой девочке. Вот и все. Я больше не верю в милосердие господня, и уж подавно в милосердие людей. Бог ненавидит меня? Что ж, тогда я буду ненавидеть его в десять раз сильнее.

Ненависть – вот то, что толкает народ на бунт. Ненависть – вот истинный двигатель общественных масс. Когда ты любишь, ты слеп, ибо не видишь никого, кроме объекта своей любви. Когда ты ненавидишь, ты тоже слеп, ибо не видишь никого кроме своего уязвленного эго. Люди чаще предпочитают первый путь. Я чаще предпочитаю второй. Любовь обманчива – ненависть честна. Не любовь заставляла меня взять себя в руки и бороться. (Однажды я написала пост с подобными тезисами на имиджборде, за что была осмеяна. «Бороться? Лежишь на диване и борешься?». И лишь сейчас я поняла, что нужно было ответить. Борьба – это не только крошить кулаками челюсти своих врагов. Борьба с самим собой может проходить и на диване, и на больничной койке, и на уроке физики, и не менее напряженно.) Ненависть заставляет жить и делать всем назло. Тебя обидели – мсти, тебя отвергли – ненавидь, и впредь не люби никого кроме себя. Эгоизм уберегает от ошибок. Конечно, есть и «обратная сторона луны». Люди с заниженной от горького опта и жизненных неудач самооценкой, став злыми, начинают ненавидеть еще и себя. И даже больше, чем кого бы то ни было. Я сама канула в эту пучину. И теперь я здесь. Я аморальна, цинична, равнодушна. Я не тот человек, что протянет нуждающемуся руку помощи. Я тот, что пройдет мимо, продолжая заниматься самокопанием.

Мне не везет с друзьями. Хотя я не требовательна к человеку, которого могу назвать «другом», и считаю, что сама довольно неплохой товарищ. Но еще один нерушимый столп, этот стереотип о том, что друг должен быть один и навсегда, разрушился, и продолжает опровергаться. Мы привыкли читать и смотреть фильмы о вечной дружбе, и огорчаемся, когда нас предает очередной такой «друг». Да, он поступил нехорошо, и дальнейшие взаимоотношения с ним будут зависеть лишь от нас, но это определенно не причина для написания трагедии. Временные друзья – тоже друзья. И если в какой-то период жизни вам было здорово вместе, а сейчас совсем наоборот, в конце концов, в любой момент можно порвать старые связи и завести новые, ознаменовав этим новый виток своей судьбы.

Подошла к концу и история с К. «То, что раньше отравляло мое существование - теперь для меня ничто» - сказала она. Это было немного обидно, и я расстраивалась даже минут около двадцати, но на самом деле была рада этим словам. Когда начинаешь новую жизнь, ни в коем случае нельзя тянуть за собой старые неразрешенные проблемы.

Я, наконец, стала человеком. Странно, чтобы полюбить свое тело, нужно было не похудеть, а наоборот поправиться, чтобы понять, что я не превратилась во что-то мерзкое и недостойное жить. Три недели я ела что хотела, а вчера мне сделали операцию, и это был последний шаг моего становления. Теперь худеть не нужно. Мои ноги стали ровными и волшебными. Могла ли я представить, что это возможно год или два назад? Перед дверями клиники мама сказала мне: «Ты волнуешься, как будто тебе пол будут менять». И в каком-то смысле она права. 90% худеющих девочек хотят стать тоненькими и хрупкими как модели или фарфоровые куклы. Я никогда не хотела быть такой, мне неприятно быть слабой. Когда я весила 46 (моя самая нижняя отметка), и не могла встать с кровати, чтобы сходить в уборную – я ненавидела себя. Я думала: «Неужели, если я хочу быть худой, нужно мучиться так всю жизнь?». Теперь я гордо могу показать средней палец той себе и всем, кто считает, что нет другого выхода кроме страданий. И вообще, средний палец нужно чаще показывать, это очень поднимает настроение.

Итак, мне никогда не нравились эти анорексички с фотографий, с огромной силиконовой грудью и длинными накладными ногтями. Мне всегда была непонятна и противна эстетика самоистязания и возведения голода в культ. Но свои бедра были мне противны гораздо больше. Что отличает парня от девушки, помимо основного полового признака? Помимо вторичных? Правильно, строение тела. Когда я набирала вес, то успокаивала себя, что буду сексуальна как Скарлетт Йохансон, забывая притом, что внутри Курт Кобейн. Мне нравятся женские формы, все девушки, что мне нравились, имели приятные изгибы, но я не смогла бы их иметь; самое худшее, что может случиться с мальчиком – родиться в теле девчонки. И все заверте… Я начала голодать, бегать, снова голодать, дошла до стадии, когда каждый знакомый не ленился мне напомнить, что я стала живым скелетом, но бедра, злорадно похихикивая, оставались на своих местах. Я готова была идти на все, лишь бы избавиться от них, даже отрезать кухонным ножом, что чуть ли не случилось, отдаться в рабство и съесть 100 живых котят. И во всей этой беготне я потеряла личность. От нее уходили килограммы, а на их месте не было ничего, кроме бескрайнего отчаянья. Я стала именно такой, какой не хотела быть: голодной девочкой с печальными глазами, и мыслью «только бы дотянуть до следующего утра». Моей силой воли восхищались – мне же самой это было в тягость, каждая микропора и клетки кричали этим людям: «ПЕРЕСТАНЬТЕ, ЭТО НЕ Я!», но рот мог лишь натянуть улыбку и пролепетать невнятное «спасибо».

Вылезти из этой кабалы было сложно. Нужно было ни больше, ни меньше, а пропустить треть учебного года. Я начала есть, достала из шкафа старые широкие джинсы и толстовки, отрастила брови и обстригла ногти. Я перестала стесняться себя и бояться всего. Чем бы там ни обернулась эта история с К., но я почти трахнула ее! Почти. Но все знают, что хорошим парням не дают, а это значит лишь то, что я могла бы быть хорошим парнем.

Я вернусь в школу.

Читать на Вьюи...

Шаг первый. Помыть голову. Это приятно, плюс, чистая голова создает иллюзию большой копны волос, а это делает любого человека симпатичнее. Посмотрите в зеркало. Не все так плохо, ведь вы очень милы.
Шаг второй. Включите песню, которая ассоциируется у вас с вами же. Вы девушка, но внутри бородатый брутальный викинг? Отлично, наверняка вам нравится блэк-метал или что-то вроде того, так найдите же любимый трек и слушайте его так громко, чтобы вжиться во внутренний образ. Правильная музыка может вызвать в человеке нужные эмоции, это мощный инструмент психологического влияния.
Шаг третий. Когда гармония с собой достигнута, можно заняться чем-нибудь, помимо слез, самокопания. Не нужно браться за книги, фильмы, сериалы, где герои переживают те же проблемы, что и вы, избавьте себя от воспоминаний. Никакого интернета. Сейчас можно сделать что-то глупое, отчаянное, безумное, что отвлечет вас от былых проблем. Наделайте "капитошек" и побросайте с балкона, засуньте голову в аквариум, а рукой сфотографируйте ее со стороны, испеките пышный торт, бегайте по дому и кричите. Фантазируйте.
Шаг четвертый. Когда устанете, лучшим вариантом будет выпить травяного чаю и лечь спать. Это поможет избежать вечерней меланхолии.
Шаг пятый. Вуаля, вы прожили еще один день и очень даже неплохо. Сегодня можно повторить эту пошаговую инструкцию, варьируя времяпрепровождение в пункте три.

Данное руководство не избавит вас от депрессии навсегда и не решит ваши проблемы, но поможет вашей голове отдохнуть от негатива и на какой-то срок поднимет ваше настроение.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Но в отличие от меня Яна в целом не была плохим человеком. И даже пригласила отмечать Новый год у нее в гостях. И вот настал тот день, нас собралось 4 человечка, хозяйка испекла пиццу и так порхала вокруг нас, что было даже стыдно за то, что в мои планы входило лишь ужраться алкоголем, забыться, испортить отношения с К.

— Моя комната. Только не входите сюда, - взволнованно говорила Яна, показывая на дверь.
- Почему это? - спросили мы не без искреннего удивления.
- Там бардак, - небрежно бросила она, и мы проследовали в гостинную.

Часа через два я уже "готовая" ходила по квартире. У них был, наверное, самый большой дом в нашем городе! Я искала кого-нибудь, кто подсказал бы мне дорогу в туалет. Мое внимание привлек темный дверной проем и фигура, сидящая посреди комнаты на кровати.

— Ты что тут делаешь, м? - начала я, даже не разглядев, с кем разговариваю, - Сидишь тут в темноте одна.
Внезапно лампочка на столике озарила светом янину комнату. Никакого беспорядка я не заметила, лишь только она сидела на миленькой девчачьей кровати с абсолютно пустым лицом и смотрела в стену.
Она была вся увешана бумажными стикерами с цифрами, от пола до потолка.
35, 94, 182…
Стикеры липли к обоям просто так, безымянные диски были прикреплены на скотч, как и пара фотографий высокого молодого человека.
- Сколько еще? - спросила я, трогая самый верхний листок.
- Третьего января будет "экватор". Они говорят так, когда остается еще ровно полгода.
Мы молча вышли из комнаты. Я вспоминала эту стену, и что-то у меня в душе непривычно ныло. Сколько отчаянья несли эти дурацкие стикеры.

На следующий день я написала Яне сама. И пожелала от всей души, что бывало лишь считаные разы в моей жизни, чтобы у них все было хорошо.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Страшно падать с каждым днем все глубже.
Страшно потому, что стало только хуже.
Страшно знать, что будущего нет.
Страшно вглядываться в мглу, во тьму
И не видеть хоть тщедушный, жалкий свет,
Но заметив лишь его мираж,
Не посметь и двинуться к нему.
Подавив в себе пылающий мандраж.

Страшно прошлое, минувших призма дней
Заставляет вздрагивать подчас
И ничто нельзя поделать с ней -
Страшно оглядеться всякий раз.
И грехов свершенных злой порок
Не оставит памяти оплот.
Страшно ощущать нависший сверху рок,
Будто верный и заточенный клинок,
Что вот-вот, нет-нет да упадет,
Поразив меня или всех нас.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...