я желаю всем хорошим парням встретить хороших девчат, влюбиться, влюбить и жить долго и счастливо. и не встречать таких как я. ни-ког-да

Читать на Вьюи...

Вчера я вдруг подумал на досуге -

нечаянно, украдкой, воровато, -

что если мы и вправду божьи слуги,

то счастье - не подарок, а зарплата.

Читать на Вьюи...

наверное, говорить мне обидные слова и фразочки это очень увлекательно.

иначе зачем ты так часто это делаешь?

Читать на Вьюи...

с чем я осталась?

со своими мыслями наедине.

положиться можно только на себя.

а мне никого больше и не надо.

это чудище из чувств и эмоций не съест меня изнути, потому что я с ним подружилась.

так то.

шах и мат, ублюдки

Читать на Вьюи...

следы помады

не на мужском воротнике,

а на крепкой сигарете.

волосы, цвета меди

спадают, едва прикрывая глаза.

глаза - океаны

глаза - потоп

где же ной?

помни,

мы в ответе

за каждую

грустную леди,

курящую одну

за одной.

Читать на Вьюи...

Есть люди, которые живут рядом с морем.

А есть я, человек, которому оно снится весь год.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

просто болит горло

от криков сдавленных комом

дни под диагнозом комы

просто зима…вот и холодно

Читать на Вьюи...

Просит: дескать, давай уже о чем-то серьезном?

Я - устала, я хочу только слушать.

У меня под кожей век разливается космос,

Чуть надавишь - проступит наружу.

***

Отражается в круглом и глянцевом зеркале

Целый мир, обрамленный ресницами.

Закрывай мне глаза, чтобы то, что под веками

Никогда не сумело пролиться бы.

Читать на Вьюи...

я сегодня

проснулся

веснушкой

а уснул

в непривычном

апреле

я вчера

не пришел

потому что

мне сегодня

заклеяли

двери.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Газеты приходят, но она просто выкидывает их в мусор. Даже не разворачивая. Мало ли, какой там может быть заголовок:
«Убийца продолжает охоту на бездомных»
Или: «Зверски убита очередная бомжиха»
Как правило, утром за завтраком миссис Кейс листает каталоги. Вот так закажешь однажды по телефону какую нибудь чудо подставку для обуви, и тебе до конца твоих дней будут слать каталоги: еженедельно, целые горы каталогов. Предметы домашнего обихода. Для дома и сада. Для экономии времени. Для экономии места. Всякие хитрые приспособления и технические новинки.
Там, где раньше стоял телевизор, на кухонной стойке, она поставила аквариум с ящерицей, которая меняет окраску под цвет обстановки. Тут ты тоже нажимаешь на кнопку, чтобы включить лампу обогрева, но аквариум не сообщит тебе в новостях, что в городе застрелили еще одного забулдыгу, а тело сбросили в реку, и что это была пятнадцатая жертва охоты на местных бомжей, которых находят заколотыми, застреленными и сожженными; городские бездомные в панике, и, несмотря на недавнюю вспышку туберкулеза, чуть ли не дерутся за места в ночлежках — лишь бы не ночевать на улицах. Товарные вагоны уходящих из города поездов под завязку набиты бомжами. Защитники прав неимущих утверждают, что эти нападки на нищих инициированы городскими властями. Как бы ты ни ограждал себя от информации, все равно что то просачивается. Достаточно просто пройти мимо газетного киоска. Или проехать в такси с включенным радио.
Покупаешь стеклянный аквариум, ставишь его вместо телевизора, и у тебя есть только ящерица — создание настолько тупое, что каждый раз, когда домработница передвигает в аквариуме камешек, эта зверюга считает, что очутилась в каком то другом, незнакомом месте.
Это называется «спрятаться в кокон», когда мир сжимается для тебя до размеров квартиры.
Мистер и миссис Кейс — Пакер и Эвелин — они не всегда были такими. Раньше ни один дельфин, запутавшийся в рыболовных сетях, не мог умереть без того, чтобы они не бросались выписывать чек. Или устраивать благотворительную вечеринку. Банкет в память погибших, разорванных в клочья фугасами. Танцевальный вечер в помощь пострадавшим от тяжелых травм головы. Жертвам фибромиалгии. Булимии. Коктейль и тихий аукцион в пользу больных, страдающил синдромом повышенной раздражимости толстой кишки.
У каждого вечера была своя тема:
«Мир во всем мире»
Или: «В надежде на наше еще не рожденное будущее»
Представьте, что каждая ночь в вашей жизни — как выпускной бал. Только зал каждый вечер оформлен по разному: живые цветы из Южной Америки и миллиарды мерцающих огоньков. Ледяные скульптуры, фонтан с шампанским, и музыканты во фраках играют что нибудь из Коула Портера. Зал оформлен вполне соответствующим образом, чтобы принять отпрысков арабских королевских семей и чудо мальчиков Интернета. Всех этих людей, которые стремительно разбогатели на вложении капитала с риском. Людей, которые не задерживаются в одном месте дольше, чем нужно, чтобы заправить их личный самолет. Людей при полном отсутствии воображения, которые просто тыкают пальцем в каталог недвижимости и говорят:
— Хочу вот это.
На этих благотворительных мероприятиях в помощь детям, подвергающимся жестокому обращению, все гости передвигались на двух ногах и ели крем брюле целыми, неразбитыми ртами с пластикой губ, накачанных теми же самыми биосовместимыми наполнителями. Смотрели на те же часы «Картье»: одно и то же время в окружении одних и тех же бриллиантов. Одни и те же колье от Гарри Уинстона облегали одинаково лебединые шейки, «выделки» хатха йоги.
Все ездили на одинаковых «лексусах», только разных цветов.
Никого ничем было не удивить. Каждый вечер — это был роскошный и донельзя великосветский тупик. Глухая стена.
Лучшая подруга миссис Кейс, Элизабет Этбридж Фальтон Уэльпс по прозвищу Инки, Чернилка, любила повторять, что у всего есть свое «самое лучшее», и это самое лучшее — всегда то же самое. Однажды Инки сказала:
— Когда каждый может позволить себе самое лучшее, это самое лучшее начинает казаться слегка… заурядным.
От прежнего высшего света уже ничего не осталось. Чем больше новоиспеченных медиабаронов появляется на балах и приемах, тем меньше там будет потомственной аристократии из старых железнодорожных магнатов и владельцев круизных лайнеров.
Инки всегда говорила, что отсутствие — теперь это новая разновидность присутствия.
И вот как то раз, после очередного приема с коктейлем в поддержку жертв вооруженного насилия, Кейсы выходят на улицу. Пакер с Эвелин спускаются по ступенькам художественного музея — и там, как всегда, длинная очередь из ничтожеств в дорогих мехах, дожидающихся, пока мальчики со стоянки не подгонят их автомобили. А тут же, поблизости, на автобусной остановке: на скамейке сидят двое. Пьяный бомж и бомжиха, которых все очень стараются не замечать.
И не обонять.
Эти двое: оба уже не молоды. Оба одеты в тряпье с помойки. Все швы разошлись, ткань в подтеках и пятнах затвердела от грязи. На бомжихе — теннисные туфли без шнурков. Ее настоящие волосы, грязные и свалявшиеся, выбиваются из под парика из грубых искусственных пластиковых волос, серых и жестких, как металлическая мочалка.
На бомже — бурая вязаная шапка, натянутая до бровей. Он лапает свою подругу, запустив одну руку под пояс ее брюк, а вторую — под свитер. Бомжиха стонет и вся извивается под одеждой, облизывая приоткрытые губы.
Эта бомжиха: живот под задравшимся свитером — плоский и крепкий. Кожа — розовая и гладкая, как после долгих сеансов массажа.
Бомж: его мешковатые спортивные брюки топорщатся спереди от эрекции. В верхней точке этого возвышения темнеет пятнышко просочившейся влаги.
Пакер с Эвелин, наверное, единственные, кто наблюдает, как обжимаются эти двое. Мальчики со стоянки подгоняют машины и несутся обратно в гараж. Нувориши следят за движением секундной стрелки на своих бриллиантовых часах.
Алкаш тянет бомжиху вниз, прижимает ее лицо к бугорку у себя в штанах. Ее губы обхватывают влажное пятно, расплывающееся по ткани.
Губы бомжихи, говорит Эвелин Пакеру, она узнает эти губы.
Раздается тонкая тихая трель. И все, кто ждет в длинной очереди за машинами, сразу лезут в карманы роскошных шуб, чтобы проверить, не их ли это мобильник.
О Господи, говорит миссис Кейс. Она говорит Пакеру: эта бомжиха, которую тискает нищий пропойца, — кажется, это Инки. Элизабет Этбридж Фальтон Уэльпс.
Вновь раздается пронзительное трррынь. Бомжиха тянется вниз и задирает штанину своих бежевых кримпленовых брюк. Нога под штаниной обмотана грязным эластичным бинтом. Не отнимая губ от промежности своего кавалера, она выуживает из под бинта что то маленькое и черное.
Снова — звонкое трррынь.
Последнее, что Эвелин слышала про Инки: что та владеет каким то журналом. Может быть, даже «Vogue». Она по полгода жила во Франции, обдумывая фасоны на следующий сезон. Сидела в первых рядах на миланских показах и делала репортажи о моде для какого то кабельного канала. Стояла на красных ковровых дорожках и рассказывала о том, кто, в чем был на последнем вручении «Оскара».
Эта бомжиха на автобусной остановке: она подносит черную штучку к уху, скрытому под серым пластиковым париком, что то там нажимает и говорит:
—Алло?
Она отрывается от влажного вздутия в штанах бомжа и говорит:
— Ты записываешь? — Она говорит, — Цвет лайма — это теперь самый «писк». Новая разновидность розового.
Голос этой бомжихи, говорит миссис Кейс мужу — она узнает этот голос.
Она говорит:
— Инки?
Бомжиха сует телефон обратно под бинт у себя на ноге.
— А этот вонючий алкаш, — говорит Пакер, — президент «Global Airlines».
И тут бомжиха поднимает глаза и говорит:
— Маффи? Пакер? — Рука бомжа по прежнему шарит у нее в брюках спереди. Она похлопывает по скамейке рядом с собой и говорит: — Какой приятный сюрприз.
Алкаш вынимает руку у нее из брюк. Пальцы влажно поблескивают в свете уличного фонаря. Он говорит:
— Пакер! Привет, старик. Ну, конечно. Пакер всегда прав.
Бедность, говорит Инки, теперь это новая разновидность богатства. Анонимность — новая разновидность известности.
— Катиться вниз по общественной лестнице, — говорит Инки, — теперь это новая разновидность успеха.
Люди из высшего общества, говорит Инки, вот кто истинные бездомные. У нас может быть дюжина собственных домов — в разных городах, — но постоянного места жительства у нас нет, потому что мы вечно мотаемся с места на место. Вся жизнь — сплошные реактивные перелеты.
Да, теперь ситуация проясняется. А то Пакер с Эвелин всегда узнают обо всем последними. Весь сезон они только и делали, что разъезжали по открытиям галерей, выставкам лошадей и аукционам, и недоумевали, куда подевалась великосветская «старая гвардия» — наверное, лечится в полном составе в клиниках для алкоголиков и наркоманов, или отходит после пластических операций.
Инки говорит:
— У кого то — тележка из магазина, у кого то — личный самолет «Gulfstream G550», но людьми движет тот же инстинкт. Не быть привязанным к одному месту. Всегда находиться в движении.
Сейчас, говорит она, если ты при деньгах, ты заседаешь в руководящем комитете оперного театра. Делаешь крупное денежное пожертвование — и тебе обеспечено место в правлении какого нибудь музея.
Выписываешь чек — и ты уже знаменитость.
Тебя убивают в каком нибудь модном фильме — и про тебя знают все.
Иными словами: ты связан по рукам и ногам. Инки говорит:
— Когда ты никто — теперь это новая разновидность известности.
Алкаш из «Global Airlines»: у него в руках бутылка вина, спрятанная в коричневый бумажный пакет. Это вино, объясняет он, смесь в равных пропорциях ополаскивателя для рта, сиропа от кашля и одеколона «Old Spice». Отпив по глоточку, все четверо идут гулять в темноте — в парк, куда ночью никто не ходит.
Что должно быть особенно привлекательно в запойном пьянстве: что каждый глоток — это решение, окончательное и бесповоротное. Ты пускаешься во все тяжкие, но все таки контролируешь ситуацию. То же самое и с таблетками, успокоительными и обезболивающими. Каждая доза — это всегда первый шаг по какой то дороге.
Инки говорит:
— Жизнь на публике — теперь это новая разновидность уединения.
Она говорит: даже если ты остановишься в самом роскошном «закрытом» отеле — из тех, где в ванной из белого мрамора висят белые банные халаты, а рядом с биде подрагивают трепетные орхидеи, — все равно есть вероятность, что за тобой наблюдает глазок скрытой камеры. Она говорит, что теперь для нормальных занятий сексом подходят только общественные места. На тротуаре. В подземке. Людям хочется подглядывать за другими, только когда они думают, что подсмотреть невозможно.
К тому же, говорит она, стиль жизни «шампанское с икрой» уже утратил свой шик. Сбежать слишком просто: на самолете отсюда до Рима — всего шесть часов. Мир сделался маленьким, выдохшимся, исчерпанным. Путешествия по миру — это просто еще один способ сдохнуть от скуки, только — в разных местах и гораздо быстрее. Скучный завтрак в Бали. Предсказуемый обед в Париже. Утомительный ужин в Нью Йорке, а потом ты забываешься пьяным сном во время очередного минета в Лос Анджелесе.
Слишком много «незабываемых» впечатлений, слишком близко одно к другому.
— Как в Музее Гетти, — говорит Инки.
— Намылить, смыть, повторить еще раз, — говорит алкаш из «Global Airlines».
В этом донельзя скучном новом мире сплошного верхнего среднего класса, говорит Инки, ты оценишь всю прелесть биде, только если полдня будешь писать на улице. Не мойся, пока не начнешь вонять, и обычный горячий душ станет, как будто поездка в Соному на предмет очистительных грязевых клизм.
— Воспринимай это как шербет бедности, — говорит Инки. Славный маленький интервал нищеты, который помогает тебе не терять вкус к жизни.
— Присоединяйтесь, — говорит Инки. У нее вокруг рта размазан клейкий зеленый сироп от кашля, к нему липнут пряди ее пластикового парика. Она говорит: — В следующую пятницу, вечером.
Выглядеть плохо, говорит она, теперь это новая разновидность понятия «выглядеть хорошо».
Она говорит, что там соберутся все лучшие люди. Старая гвардия. Самые сливки общества. В десять вечера, под мостом, с западной стороны.
Мы не можем, говорит Эвелин. В среду вечером они с Пакером идут на благотворительный бал в помощь голодающим Латинской Америки. В четверг — на банкет в поддержку нуждающихся аборигенов. В пятницу вечером — на тихий аукцион в помощь несовершеннолетним работницам секс индустрии. Все эти мероприятия, с их блестящими акриловыми трофеями, заставляют тебя пожалеть о тех днях, когда самым сильным страхом американцев был страх выступать перед публикой.
— Просто снимаешь номер в «Шератоне», — говорит Инки. Эвелин, должно быть, морщит нос, потому что Инки говорит ей:
— Расслабься. Она говорит:
— Понятно, что мы там не останавливаемся. В «Шератоне». Мы там только переодеваемся.
В пятницу, говорит Инки, в любое время после десяти вечера. Под мостом.
Пакер и Эвелин Кейсы. Самая главная их проблема: что надеть. Для мужчины все просто. Надеваешь обычные брюки и смокинг — наизнанку. Правый ботинок — на левую ногу, левый — на правую. Вот и все: вид совершенно убогий. И совершенно безумный.
— Безумие, — сказала бы Инки, — теперь это новая разновидность здравого ума.
В среду, после «голодного» бала, Пакер с Эвелин выходят из бального зала в отеле, и кто то на улице распевает «О, Амхерст, храбрый Амхерст». Там, на улице Френсис Данлоп Колгейт Нельсон, она же Фризи, Завиток, дует из банки какой то дешевый солодовый напиток в компании с Шустером Фрейзером по прозвищу Туфля и Вивером Пулманом, который Костяшка. Все трое сидят, закатав грязные брюки и опустив ноги в фонтан. Лифчик у Фризи надет поверх блузки.
Одеваться, во что попало, говорит Инки, теперь это новая разновидность понятия «одеваться шикарно».
Дома Эвелин примеряет, наверное, дюжину мешков для мусора, зеленых и черных мешков для мусора, в каждый из которых можно впихать целую гору хлама, но в них она выглядит толстой. Чтобы выглядеть хорошо, она выбирает узкий белый пакет для кухонного мусора. В нем она выглядит почти элегантно. Облегающий наряд наподобие платьев с запахом от Дайен фон Фюрстенберг, с ярким, ярко оранжевым аксессуаром пояском из оплывшего электрического провода со штепсельной вилкой, болтающейся на конце.
В этом сезоне, говорит Инки, парики носят задом наперед. В моде разные туфли: на одной ноге — такая, на другой — другая. Берешь старое грязное одеяло, говорит она, вырезаешь в центре дырку для головы, надеваешь его, как пончо, — и ты готова для ночных развлекательных мероприятий на улице.
В тот вечер, когда они снимают номер в «Шератоне», Эвелин берет с собой три чемодана тряпья. На всякий случай. Пожелтевшие, вытянутые лифчики. Свитера со свалявшимся ворсом. У нее с собой целая банка косметической глины для лица — чтобы запачкать их еще больше. Они с мужем выбираются из отеля по черной лестнице: четырнадцать пролетов до двери, что открывается в переулок, — и вот, они на свободе. Они — никто. Два анонима. Не обремененные ответственностью ни за что.
Никто не смотрит на них, не просит у них денег, не пытается им что то продать.
Они шагают к мосту, они — невидимки. Надежно защищенные собственной бедностью.
Пакер немного прихрамывает: он надел правый ботинок на левую ногу, а левый — на правую, и ему неудобно. Эвелин открывает рот. И плюет на тротуар. Да, хорошая девочка, которую учили, что неприлично чесаться, где чешется, на людях, теперь плюется на улице. Пакер спотыкается, натыкается на нее, и она хватает его за руку. Он разворачивает ее к себе лицом, и они целуются — просто два влажных рта, и город вокруг исчезает.
В тот первый вечер на улице Инки приходит с потрескавшейся лакированной черной сумкой, в которой лежит что то очень вонючее. Такой запах бывает на море, в жаркий день при отливе. Запах, говорит Инки, это новый антисоциальный символ. В сумке — картонная коробка, в каких в «Chez Heloise» упаковывают еду навынос. В коробке — большой кусок рыбы размером с кулак
— Красный берикс четырехдневной давности, — говорит Инки. — Если что, просто помашешь сумочкой. Если хочешь, чтобы от тебя держались подальше, запах — лучший телохранитель.
Вонь — новый способ защитить свое личное пространство. Устрашение посредством запаха.
К любому запаху можно привыкнуть, говорит Инки, даже к самому противному.
Она говорит:
— Ведь ты же привыкла к «Eternitu» Кальвина Клейна?…
Инки с Эвелин отходят в сторонку, чтобы немного остыть от шумной вечеринки. Заворачивают за угол. Там, чуть дальше по улице, свита какой то красотки, обряженной в мини юбку, вываливается из лимузина. Худые, стройные люди с хедсетами, соединяющими рот и ухо. Каждый из них занят беседой с кем то другим, кто сейчас далеко далеко. Инки с Эвелин проходят мимо. Инки спотыкается, машет сумкой с протухшей рыбой, задевает ею рукава кожаных и меховых пальто. Телохранителей в темных костюмах. Личных секретарей в черной одежде от лучших модельных домов.
Свита сбивается в кучку, отходит подальше, все тихо стонут и закрывают носы и рты наманикюренными руками.
Инки, как ни в чем не бывало, идет вперед. Она говорит:
— Обожаю так делать.
Со всеми этими нуворишами, говорит Инки, пора менять правила. Она говорит:
— Бедность — теперь эта новая разновидность аристократии. Впереди — небольшая толпа из миллионеров от Интернета и арабских нефтяных шейхов. Стоят — курят у входа в художественную галерею. Инки говорит:
— Давай будем их доставать: просить денег… Это — их отдых от жизни Пакера и Маффи Хадсон, генерального директора текстильной корпорации и наследницы табачной империи. Бегство на все выходные в безопасную зону
Алкаш из «Global Airlines» — это, так на минуточку, Вебстер Баннерс, по прозвищу Скаут. Они с Инки и Маффи встречают на улице Скини (Сквалыгу) и Фризи. Потом к ним присоединяются Пакер и Боутер. Потом — Туфля и Костяшка. Они все пьяные, играют в шарады. В какой то момент Пакер выкрикивает:
— А тут есть кто нибудь, под мостом, кто стоил бы меньше сорока миллионов долларов?
И, конечно, в ответ — только грохот машин, проезжающих по мосту.
Чуть позже они гуляют, толкая перед собой магазинные тележки, по какой то промышленной зоне. Инки с Маффи идут впереди, с одной тележкой на двоих. Пакер и Скаут отстали. Инки говорит:
— Знаешь, раньше я думала, что хуже несчастной любви бывает только любовь счастливая… — Она говорит: — Я так безумно любила Скаута, еще со школы, но ты сама знаешь, как это бывает… сперва все волшебно, а потом начинаются сплошные разочарования.
На руках Инки и Маффи — перчатки без пальцев, чтобы было удобнее разбирать пустые жестянки. Инки говорит:
— Раньше я думала, что счастливый конец — это когда вовремя опускаешь занавес. Чтобы закончить в момент наивысшего счастья, потому что потом все опять будет плохо.
Эти люди, которые стремятся попасть в высшее общество, они постоянно переживают, что сделают что то не так — боятся взять не ту вилку, впадают в панику, когда за обедом приносят чаши для омовения пальцев, — но у бездомных гораздо больше поводов для беспокойства. Ботулизм. Обморожение. И надо все время следить, чтобы случайно не выдать себя. Отбеленными зубами. Дуновением «Шанель № 5».
Тебя может выдать любая мелочь.
Они превратились в «великосветских бомжей оборотней», как это называет Инки.
Она говорит:
— А теперь? Теперь я люблю Скаута. Люблю, как будто мы с ним не женаты. — Здесь, на улицах, они ощущают себя пионерами, начинающими новую жизнь в диком краю. Но вместо волков и медведей им следует опасаться, говорит Инки, пожимая плечами, наркодилеров и стрельбы из проезжающих мимо машин.
— И все равно, это — лучшее, что есть у меня в жизни, — говорит она, — хотя я понимаю, что вечно так продолжаться не может.
Новый календарь общественной жизни уже заполняется под завязку. Все эти мероприятия «на дне». Вечер вторника занят: она собирается рыться на свалке вместе с Малявкой и Гепардом. Потом Пакер со Скаутом планируют выйти на сбор алюминиевых банок. А после этого они всей толпой отправляются в бесплатную клинику, где какой нибудь молодой, темноглазый доктор с вампирским акцентом будет рассматривать их ноги. Пакер говорит, что алюминиевая банка — это крюгерранд улиц.
Стоя на эстакаде, где машины съезжают с шоссе. Инки говорит:
— Думай об этом как о Высокой концепции. Представь, что снимаешь авторский документальный фильм для какого нибудь телеканала.
На листе коричневого картона Инки пишет черным маркером: Мать одиночка. Десять детей. Рак груди.
— Если все сделаешь правильно, — говорит она, — люди сами дадут тебе денег…
Маффи пишет: Инвалид, ветеран войны во Вьетнаме. Умираю от голода. Хочу добраться домой.
И Инки говорит:
— То, что надо. — Она говорит: — Прямо «Холодная гора». Это их маленький городской лагерь. Место, где можно спрятаться у всех на виду.
Бомжей никто не замечает. Будь ты Джейн Фонда или Роберт Редфорд, но если ты бродишь по улицам средь бела дня с магазинной тележкой, одетый в три слоя грязных лохмотьев, и бормочешь себе под нос матерные слова, — тебя никто не заметит.
Этим можно заниматься всю жизнь. Скаут с Инки планируют встать в очередь на получение дешевой квартиры для неимущих. Им нравится высиживать длинные очереди в стоматологических клиниках, чтобы молодые и привлекательные студенты на практике бесплатно лечили им зубы. Они могли бы подать прошение на бесплатный метадон, а потом «дорасти» и до героина. Образовательные курсы для взрослых. Жареные гамбургеры. Можно еще посещать автошколу и ходить в бесплатную прачечную, и так они постепенно пробьются в низший средний класс.
По вечерам Пакер с Эвелин обнимаются, лежа под мостом или на картонке, разложенной поверх исходящего паром люка горячего водопровода. Он шарит рукой у нее под одеждой и доводит ее до оргазма на глазах у прохожих. Эти двое, они никогда не любили друг друга так сильно, как любят теперь.
Но Инки права. Вечно так продолжаться не может. Конец наступает внезапно. Все происходит так быстро, что они понимают, что произошло, только на следующий день, когда об этом уже написали в газетах.
Они спят у входа в какой то склад. Так хорошо и уютно им не бывало еще нигде: ни в Банффе, ни в Гонконге. Теперь их одеяла пахнут совсем одинаково. Их одежда — их тела — по ощущениям, это и есть настоящий дом. Спать в объятиях мужа — это не хуже, чем спать в двухэтажной квартире на Парк авеню. Или на вилле на Крите.
Именно в эту ночь у обочины резко тормозит черный автомобиль: то есть сначала виляет в сторону, а потом тормозит и ударяется о бордюр, так что одно колесо даже выскакивает на тротуар. Фары, два круга яркого сияния, светят прямо на мистера и миссис Кейс, так что те просыпаются. Открывается задняя дверца, и из салона доносятся крики. Головой вперед, молотя руками ногами в воздухе, с заднего сиденья вылетает голая девушка и падает на тротуар. Длинные черные волосы закрывают лицо. Девушка поднимается на четвереньки и пытается отползти прочь от машины.
Пакер с Эвелин лежат, зарывшись в свой домик из старых тряпок и сырых одеял. Голая девушка ползет прямо к ним.
У нее за спиной из открытой дверцы машины показывается нога в мужском черном ботинке. Нога встает на тротуар. Нога в черной брючине. Из машины выходит мужчина в черных кожаных перчатках. Девушка встает на ноги и истошно кричит. Кричит: пожалуйста. Помогите. Она стоит совсем близко, так что видны одно… два… три золотых колечка у нее в ухе. Второе ухо — его просто нет.
Эта полоска, похожая на тоненькую косичку: на самом деле, это темная струйка крови, стекающая по шее. Там, где раньше было ухо, осталась лишь окровавленная дыра.
Девушка бросается к Кейсам, зарывшимся в одеяла, так что видны только глаза.
Девушка хватается за их тряпки, когда мужчина хватает ее за волосы и тащит обратно в машину. Она брыкается и скулит, не выпуская из рук одеяло. Одеяло сползает, и вот они: Пакер и Эвелин. Все еще сонные, моргают в ярком свете фар.
Мужчина их видел, наверняка. И тот, кто сидит за рулем, тоже видел.
Девушка кричит:
— Пожалуйста.
Она кричит:
— Запомните номер… — и ее втаскивают в машину. Дверца захлопывается, шины визжат. Автомобиль уезжает, оставив лишь пятна крови и следы черной резины на темном асфальте. В сточной канаве, среди смятых бумажных стаканчиков, лежит оторванное бледное ухо, то ли выпавшее, то ли выброшенное из машины во время схватки. В ухе поблескивают два золотых колечка.
Уже после завтрака в номере «Шератона» — омлет со склизкими грибами, английские булочки, чуть теплый кофе и остывший бекон, — им попадается эта газета. В разделе местных новостей; похищена дочка владельца одной бразильской нефтяной компании. Там же ее фотография. Это та самая голая девушка с длинными темными волосами, которую они видели ночью, только на снимке она улыбается и держит в руках кубок с крошечным золотым теннисистом сверху.
В статье написано, что у полиции нет никаких зацепок.
И ни одного свидетеля.
Кейсы, конечно, могли бы сообщить, куда следует. Но они же не видели ничьих лиц. Они не видели номер машины. Они видели только девушку. И кровь. Пакер с Эвелин — реальной помощи от них никакой. Обратиться в полицию — значит, только унизить себя, и все. Уже можно представить себе заголовки в газетах:
«Пара из высшего общества разгуливает по трущобам в поисках острых ощущений»
Или: «Миллионеры играются в бедных».
И упаси Господи упомянуть Инки и Скаута, Скини, Туфлю и Костяшку.
Если Пакер с Эвелин выставят себя на посмешище, они все равно не спасут эту девушку. Их страдания не облегчат ее участи.
В газетах на следующей неделе: найдено тело похищенной девушки.
Но Инки не переживала. Бедным, оборванным, грязным бомжам нечего опасаться на улицах. Девушка, которую убили, — она была молодой. Чистенькой, симпатичной и очень богатой.
— Когда тебе нечего терять, — сказала Инки, — теперь это новая разновидность богатства.
А Пакер сказал:
— Намылить, смыть, повторить еще раз.
Нет, Инки не собиралась отказываться от своего счастья и возвращаться к унылой жизни богатой и знаменитой великосветской дамы. Р1 Пакер все чаще и чаще выходил на улицу вместе с ней. Говорит: чтобы ее защищать. И вот как то вечером, когда Эвелин была на благотворительном вечере в помощь больным раком толстой кишки, у нее зазвонил мобильный. Это Инки. На заднем плане слышны громкие вопли. Кричит мужчина. Голосом Пакера. Инки тяжело дышит в трубку. Она говорит:
— Маффи, пожалуйста. Маффи, нас кто то преследует. — Она говорит: — Мы пытались звонить в полицию, но… — и тут все обрывается.
Как будто Инки вбежала в тоннель. В подземный переход.
Заголовки в газетах на следующий день:
«Известный издатель и генеральный директор текстильной корпорации зверски зарезаны прямо на улице».
И теперь, почти каждое утро, она боится увидеть в газетах новые заголовки:
«Зверски убита бомжиха»
Или: «Убийца продолжает охоту на бездомных».
Где то в городе, каждую ночь, черный автомобиль выезжает на поиски миссис Кейс, единственной свидетельницы преступления. Кто то убивает бездомных на улицах: всех без разбору — потому что она может быть среди них. Всех, одетых в лохмотья и спящих под грудами одеял.
После этого Эвелин и уходит в глухую завязку. Она не читает газет. Она выбрасывает телевизор и покупает стеклянный аквариум с ящерицей, которая меняет окраску под цвет обоев.
Сейчас миссис Кейс — полная противоположность бездомной бродяжки. У нее слишком много дома. Она буквально обременена домом. Погребена в своем доме. Она читает каталоги торговых фирм. Рассматривает глянцевые фотографии ухоженных садов. Бриллиант, сплавленный из кремированных останков любимого человека.
Конечно, ей не хватает друзей. И мужа. Но, как сказала бы Инки: отсутствие — теперь это новая разновидность присутствия.
Она по прежнему покупает билеты на благотворительные мероприятия. Тихие аукционы и танцевальные вечера. Ей важно знать, что она что то делает, чтобы мир стал чуточку лучше. Еще немного — и она начнет плавать с исчезающими серыми китами.
Спать на деревьях в сокращающихся тропических лесах.
Фотографировать каких нибудь вымирающих зебр.
Бродить по трущобам от экологии.
Потому что это действительно важно: осознавать ответственность. Ей по прежнему хочется изменить мир.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я очень люблю отправлять письма. Друзьям, знакомым. Друзьям по интернету, которые живут за километры от сюда. От меня. В другие страны, города, на другой конец мира. Или же тем кто вот он-рядом!Рукой подать, и каждый день видимся и разговариваем, и вообще по соседству живем. Ходим к друг другу утром в пижамах за солью. Так вот крадусь и подкладываю письмо под дверь или в ящик. Выбераю бумагу, делаю сама, или покупаю, но потом переоформляю, по своему. Чтоб несло какой-то смысл. Особая бумага, или печать "накапала воском от свечки" с подписью типа "Дорогому Другу". От Того-Кто-Живет-За-Дверью. А внутри стихи. Обо всем. И ниочем. О самом главном. Вечном. О том что просто волнует и мучает в данный момент. О любви с пометкой "not love letter''. Просто маленькая строчка. Написаная корявым подчерком. Восьмерочкой. Может быть это будут просто случайные мысли, ассоциации, ничего конкретного. Или настроение. Или просто короткая заметка. Рассказ дня. Сна. Вкусного блюда, возможно рецепт. Возможно какой-то короткий рассказик. Возможно что-то личное, только от себя к тебе. Или это будет просто цветной лист, и ручка. Лист бумаги под настроение. Желтый-синий-красный или черный. Может радуга? Или рисунок, какой-то короткий этюд, эскиз. Или что-то красивое, нарисованное в шикарном новеньком Молескине, вырванное, красиво сложенное и отправленное. По настоящей почте. На настоящей бумаге. Почему люди забыли про это, это ведь так прекрасно, писать письма? А внутрь обычно люблю положить пакетик чая, или квадратик шоколада, красивый фантик, листик, цветочек, лепестки цветов. Может каштановые листья, или дорогой сердцу мак. Или это будут ноты, или ещё какая-нибудь приятность. Возможно поцелую бумагу на прощание, так, чтоб остался отпечаток. И попшикаю своими любимыми духами. Запечатаю. И отправлю. И обязательно ждать ответа! Ох, ждать ответа это самая приятная часть. Особенно если человек, вот например живущий рядом не постучался в дверь с письмом и не сказал что то вроде "какого хера?" а отправил что-то в ответ. Тоже самое и с дальними. Это так приятно, как подарок без повода. Просто вот-приходит почтальон и вручает красивый конверт на твое имя. О Тебе думают. И настроение приятное, и атмосфера. Ещё, я часто отправляю такие письма на кладбище. Своим Друзьям. Мы много времени были вместе, часто делали так, и для нас это было символично. Как жаль, когда человека окутывает вдоль и поперек смерть, и душит и душит, когда все близкие остались Там. Ушли. А внутри столько вопросов, несказанных слов. И ответить на это все может лишь один человек, которого уже нет. Когда-нибудь я тоже к ним присоединюсь, сейчас я уже очень четко вижу свою смерть:когда, как, похороны, какая музыка будет играть. Я повзрослею и возможно постарею и они меня могут не узнать, ведь там не ощущается время. Ждать момента осталось совсем не долго. На мне будет белое платье, и я востану из гроба и поколечу его, если хоть кто то посмеет принести желтые тюльпаны, брр. Хочу синие розы, и чтоб небыло дождя. Не думаю что будет много людей, ведь я так и не женюсь и не рожу детей, а просто проживу свою жизнь как мгновенье, ярко, быстро.Нет-нет, я никакая не суицидница, не самоубийца, и не дай бог, эмо. У меня нет дипрессии, я люблю жизнь, правда.и Наслаждаюсь каждым часом. Глотаю воздух, знакомлюсь с новыми людьми. Хоть они и не позволяют быть настоящей, но привыкнуть можно, это не на долго же.Пишу письма на тот свет.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

пиранья или золотая рыбка?

Читать на Вьюи...

Напивается и падает на холодную кровать. курит на холодном полу, наизусть цитируя Кафку. Обнимает колени. Бьет кулаками по стенам от бессилия.

Верит в бога. Не верит людям.

Засыпает быстро, только до сих пор ищет мое плечо.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Предупреждение: некоторые фрагменты текста могут оскорбить чувства читателей,

даже особо склонных к романтизму.

Чувствую, что сейчас снова заплачу, стоит только вспомнить эту историю. Но мне

очень нужно ее рассказать: есть люди, которым мой пример мог бы сослужить добрую

службу. Тогда у меня, по крайней мере, будет иллюзия, что я разрушил самую прелестную в

моей жизни любовную историю не вовсе зазря.

Все началось с шутки. Помню как вчера. Я ее спросил, может ли она доказать мне свою

любовь. Она ответила, что готова решительно на все. Тут я улыбнулся, и она тоже. Если бы

мы только знали!

И конечно, с того дня все пошло наперекосяк. Прежде мы занимались любовью без

устали и ни о чем ином не помышляли. Других доказательств любви нам не требовалось. Как

выпить стакан воды - только приятнее. И жажда не утихала. Стоило ей на меня поглядеть, и

мой живчик просыпался. Она приоткрывала губы - мои тотчас туда приникали; ее язык

лизал мои резцы, у него был пряно-клубничный привкус; я запускал пятерню в ее волосы; ее

ладонь ныряла мне под рубашку и гладила спину; наше дыхание учащалось; я расстегивал ее

черный кружевной лифчик, выпуская на волю соски; у них был вкус карамелек; ее тело было

как кондитерская, как магазин самообслуживания, где я не спеша прогуливался,

примериваясь, к чему приступить сначала: к влажным трусикам или к грудям (две в одной

упаковке); когда мы поддавали жару, нас уже нес поток со своими приливами и отливами, а

когда кончали, я орал ее имя; она - мое.

Точка с запятой - очень эротичная штука.

Мы были самой что ни на есть влюбленной парочкой. Все оборвалось, лишь только мы

решили, что любовь нуждается в доказательствах. Как будто просто заниматься ею было

недостаточно.

Начали мы с пустяков. Она просила меня на минуту задержать дыхание. Если мне

удавалось, значит, я ее люблю. Ну, это нетрудно. После этого она оставляла меня в покое на

несколько дней. Но тут наступал мой черед.

"Если ты меня любишь, подержи палец над огнем и не убирай, пока не скажу".

Она меня любила, точно. Мы очень веселились, обхаживая волдырь на ее указательном

пальце. Чего мы не подозревали, так это что суем пальчик в шестерни адской машины, от

которой добра не жди.

Теперь каждый поочередно пускал в ход свое воображение. Вслед за цветочками

появились и ягодки. Чтобы доказать ей мою любовь, я должен был в порядке перечисления:

— полизать ночной горшок;

— выпить ее пи-пи;

— прочитать до конца роман Клер Шазаль;

— продемонстрировать мошонку во время делового завтрака;

— дать ей сто тысяч франков без права к ней прикоснуться;

— получить от нее пару пощечин при всем честном народе в кафе "Марли" и снести это

безропотно;

— десять часов простоять запертым в шкафчике для метел и тряпок;

— прицепить к соскам металлические прищепки-крокодильчики;

— переодеться женщиной и сервировать ужин для ее подруг, пришедших к нам в гости.

Со своей стороны, проверяя, сильно ли она меня любит, я заставил ее:

— съесть на улице собачий помет;

— проходить с жесткой резиной в заду три дня, а в клозет ни-ни;

— посмотреть с начала до конца последний фильм Лелюша;

— без анестезии сделать себе пирсинг между ног;

— сходить со мной на вечерний прием и смотреть, изображая, что все в порядке, как я

одну за другой лапаю ее подруг;

— отдаться тому самому псу, чей помет она ела;

— целый день в одном белье простоять привязанной к светофору;

— в свой день рождения вырядиться собакой и встречать лаем каждого гостя;

— явиться со мной в ресторан "Режин" на поводке.

Лиха беда начало: нас охватил охотничий азарт. Но это еще цветочки. Ибо затем по

обоюдному согласию было решено, что мы вовлекаем в наши любовно-боевые операции

третьих лиц.

Так, в один из дней я привел ее к моим знакомым, склонным к садизму. С завязанными

глазами и в наручниках. Перед тем как им позвонить, я освежил в ее памяти правила игры:

"Если попросишь перестать, значит, ты меня больше не любишь".

Но она и так все знала назубок.

Трое моих приятелей начали с разрезания ножницами ее одежды. Один держал ей

локти за спиной, а двое других кромсали платье, лифчик и чулки. Она чувствовала

прикосновение к коже холодного металла и содрогалась от тревожного ожидания. Когда она

осталась голышом, они принялись ее оглаживать везде: грудь, живот, ягодицы, киску, ляжки,

затем все трое поимели ее и пальцами, и еще кой-чем, сперва по отдельности, а затем все

разом, кто куда; все это у них вышло очень слаженно. После же того, как они все вместе

хорошенько позабавились, пришел черед вещей серьезных.

Ее руки привязали над головой к вделанному в стену кольцу. Повязку с глаз сняли,

чтобы она могла видеть кнут, хлыст и плетку-семихвостку, затем ноги примотали к стене

веревками и снова завязали глаза. Мы хлестали ее вчетвером минут двадцать. К концу этого

предприятия было трудно определить, кто больше устал: надрывавшаяся от криков боли и

жалобных стенаний жертва или палачи, вымотанные этой поркой. Но она продержалась, а

следовательно, продолжала меня любить.

Чтобы отпраздновать все это, мы поставили ей отметину раскаленным железом на

правой ягодице.

Затем настала моя очередь. Поскольку я ее любил, мне предстояло выдержать все не

дрогнув. Долг платежом красен. Она повела меня на обед к одному своему "бывшему", то

есть к типу, которого я заведомо презирал.

В конце обеда она изрекла, глядя ему в глаза: "Любовь моя, я тебя не забыла. - И,

кивнув в мою сторону, продолжала: - Этот недоносок никогда не восполнит мне того, что

мы некогда с тобой пережили. Вдобавок он такое ничтожество, что будет смотреть, как мы

занимаемся любовью, и не пикнет".

И я не двигался с места, пока она седлала моего злейшего врага. Она поцеловала его

взасос, поглаживая рукой его член. Он в изумлении уставился на меня. Однако коль скоро я

не реагировал, он в конце концов поддался ее натиску, и вскоре она насадила себя на его

инструмент. Никогда ни до, ни после я так не страдал. Хотелось умереть на месте. Но я

продолжал твердить себе, что эти муки - доказательство моей любви. Когда же они

завершили дело обоюдным оргазмом, она обернулась ко мне в изнеможении, истекая потом,

и попросила меня удалиться, поскольку им захотелось все начать сначала, но уже без меня. Я

разрыдался от ярости и отчаяния. Я умолял ее: "Сжалься, потребуй уж лучше, чтобы я

отрезал себе палец, но только не это!"

Она поймала меня на слове. Мой соперник лично отхватил мне первую фалангу левого

мизинца. Это было чудовищно, но не так ужасно, как оставлять их наедине. К тому же

потерять возможность ковырять в ухе левым мизинцем - не такая уж большая жертва в

сравнении с приобретением рогов от такого пошляка.

Но после этого наша любовь потребовала новых, еще более внушительных

доказательств.

Я заставил ее переспать со своим приятелем, у которого была положительная реакция

на СПИД. Притом без презерватива (во время одной ночной оргии).

Она попросила меня ублажить ее папашу.

Я вывел ее на панель. Дело было на авеню Фош; ее там застукали легавые, а потом

изнасиловала целая бригада патрульной службы плюс несколько ошивавшихся рядом

бродяг, а я и мизинцем не пошевелил - тем самым, что она мне оттяпала. Она же засунула

распятие мне в анус во время мессы на похоронах моей сестры, предварительно приказав

трахнуть покойницу.

Я перетрахал всех ее лучших подруг у нее на глазах.

Она заставила меня присутствовать при ее бракосочетании с сыном богатого

биржевика.

Я запер ее в погребе, где кишели крысы и крупные пауки.

Не умолчу и о самом паскудном: она зашла в своих извращениях так далеко, что

заставила меня пообедать тет-а-тет с Романой Боренже.

На протяжении года мы проделали все, решительно ВСЕ.

Были уже почти не способны придумать что-либо новенькое.

И вот однажды, когда настал мой черед ее тестировать, я наконец нашел высшее

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЛЮБВИ.

Отметавшее все сомнения насчет того, что она может когда-нибудь меня разлюбить.

Нет-нет, я ее не убил. Это было бы слишком просто. Мне хотелось, чтобы ее муки не

прекращались до конца дней, ежесекундно свидетельствуя о ее неугасимой любви до

последнего вздоха.

Поэтому я ее бросил.

И она никогда меня больше не видела.

С каждым днем мы все сильнее страдаем и рвемся друг к другу. Мы льем слезы уже

многие годы. Но она, как и я, знает, что ничего изменить нельзя.

Наше самое прекрасное доказательство любви - вечная

Читать на Вьюи...

На заре становления человеческого общества общение между людьми было весьма скудным. Воткнутая в землю ветка указывала, в каком направлении и на какое расстояние ушли люди; особо положенные камни предупреждали о появлении врагов; зарубки на палках или деревьях сообщали об охотничьей добыче и прочее. Существовала и примитивная передача сигналов на расстояние. Сообщения, закодированные в виде определенного числа выкриков либо ударов барабана с изменяющимся ритмом, содержали ту или иную информацию. В десятом томе «Всеобщей истории» древнегреческого историка Полибия (ок. 201-120 г. до н.э.) описан способ передачи сообщений на расстояние с помощью факелов (факельный телеграф), изобретенный александрийскими учеными Клеоксеном и Демоклитом.

Таково мнение большинства историков и других схоластых демагогов: трусы и ретрограты, боящиеся того что есть и было ранее…

Теория и сказания ведов тех что описаны частично в сообщении о восьмимерности вселенной указывает прямо противоположное. Человечество всегда было способно заменять визуальный контакт, контактом на расстоянии. Так как современный человек утратил способности общения на расстоянии путём полного использования десятой сферы, были придуманы другие решения способствующие устранению данного дефекта. На практике в современном сообществе, способов передачи информации несколько но каждый из них связывает сути с помощью тех или иных приборов и инструментов. Человек прошлого не имея такой возможности общался тем не менее на расстоянии прибавляя к девятой сфере визуализации ещё одну сферу, сферу астральной или если быть точнее организующей. И собирающий воедино все функции на которые способна основная часть головного мозга, основного мотора для сферального анализа.

Во время выхода в подобный контакт подсознание воспринимает информацию о нормальном (без ограничителей) существовании самого себя. Когда такая информация воспринята участком подсознания, и разумеется использует остальные сферы в зависимости от определённых обстоятельств. К сожалению для современного человека основной человеческий мотор используется лишь на десятые доли от возможной мощности. Для сравнения: это всё равно что поставить на одну трассу велосипедиста и мощный мотоцикл способный разгоняться не на одну сотню километров в час, тогда как велосипедист не сможет выжать и половины требуемой скорости.Итак Длина, ширина, высота, фактор времени, сфера материального воздействия, сфера воображения, сфера Одержимости, сфера сновидений, сфера визуализации и сфера организующая фактурно и заменяющаа при необходимости визуализацию, вместе образуют десять сфер восприятия и раскручивают мотор до половины его мощности. Правильно понятые сферы позволяют не концентрировать внимание на негативной энергетике и позволяющие не испытывать страха, непонимания, зависти, гордыни, лицемерия и других факторов не существующих в десятимерном пространстве.

Читать на Вьюи...

По Индийски: "ахам брахмасми" - "я - душа, отличная от этого тела"

Основные качества души - это вечность (сат), знание (чит) и блаженство (ананда). Вечность означает, что душа никогда не родилась и никогда не умрет. Абсолютная Истина иногда нисходит в материальные вселенные, и такое его воплощение называется санскритским термином аватара. Аватара буквально означает - "тот кто нисходит". все качества утрачены понимание вечности знания как продукта позволяющего прибывать в абсолютном спокойствии и блаженство это лишь отдельные факторы из десятков которые также были утрачены. Все Юги:

Сатья-Юга длится 1,728,000 лет. В это время люди на Земле жили в среднем по 100,000 лет. Их, соответственно, было очень мало. В это время основным методом самореализации был метод мистической йоги, или медитация на Сверхдушу. Говорится, что для достижения самоосознания таким методом требовалось несколько десятков тысяч лет медитации.

Трета-Юга длится 1,296,000 лет. В это время людей на Земле стало больше и жизнь их сократилась до 10,000 лет. В эту эпоху основным методом самореализации было совершение различных жертвоприношений. Говорится, что во время жертвоприношений сжигались тонны зерновых и для проведения жертвоприношений требовалось огромное количество золота.

Двапара-Юга длится 864,000 лет. Продолжительность жизни к этому времени изменилась до 1000 лет. В это время люди в основном поклонялись Кришне в храмах. Кстати, в Библии говорится, что Адам и его сыновья жили по 900 лет. Время, описанное в Библии приближается к двапара-Юге. Кали-Юга длится 432,000 лет. В кали-Югу люди живут по 100 лет, но к концу кали-Юги люди будут жить по 10-15 лет. В Шримад-Бхагаватам предсказан приход аватары Господа по имени Калка в конце кали-Юги который уничтожит демоническую, деградировавшую цивилизацию и начнёт новую сатья-Югу.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Давай увидимся?

Хотя бы послезавтра в восемь?

Мне хочется, чтобы ты просто знал…

У меня комом в горле стоит эта осень.

И я скучаю, чёрт бы тебя побрал.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

мы одни

огни

этого города

обними меня,

мне так холодно

Читать на Вьюи...

а любовь это когда яйца бреют вот

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

черные кошки перебегают мне дорогу, осень началась с холодных рук и шумихи вокруг, а я до сих пор не могу определиться, кто мне важен.

сто пятьдесят аудиозаписей вниз - и у меня прошлое лето.

мама спрашивает, какой телефон мне купить. моему четыре года, я ласково называю его Сомом, но он не работает уже года два. в нем нет кнопок и камера включается сама. но там есть сообщения от людей, которые уже не со мной. и там есть сообщения от людей, которые уже не с нами. и это грустно.

вот и все, что происходит. не мерзните.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Ни одного признания, ни одного упрека.

Только на Новый год и на День рождения:

«Поздравляю тебя» и скобка сбоку.

Читать на Вьюи...

наши два мира как психоделика

ты моя, моя истерика

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

они пишут стихи в своих блокнотах

без единой помарки

и все так нежно- метко

но, знаешь, детка

я готов ждать тебя под аркой,

не придавая времени значения,

не подвергая его счету.

и еще

это, конечно, совсем по олдскулу,

но я отдал бы душу черту,

чтоб еще раз

поцеловать

твои скулы.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Пляж.

Читать на Вьюи...