Я умру от простуды.

Наш лазарет перебазируют куда-то на юг. И фронт катиться вперед, как раз начинается апрель.

И рассыплется пустота между свежего шрифта военных вестей. Как сахар, упакованный на праздники руками киевских гимназисток. В флягах будет чернеть домашнее вино, и только сестра из темного мрака посмотрите холодное в окно, найдя под подушкой остатки морфия.

И, обернувшись ей вслед, я скажу: "Знаешь, сестрица, все равно никому кроме нас не болит от наших с тобою вредных привычек. Ибо все, сестричка, что между нами, И чего между нами, сестричка, нету, нет имен и нет названий, вообще ничего нет. Просто сбиваясь в этом дыму, сердце, с которым я живу годами, не остановилось только потому, что по нему били все время кулаками ".

И как-то, летом, вгоняя в стресс души, испорченные марафетом, в палату войдет красный крест во главе с моим президентом.

И врач, спрятав бумаги в стол, о чем-то заговорит некстати. И рядом лежать окопная пыль на сером президентском френче. Когда, исходя, будто из сна, и глядя в небо - теплый и зеленое. Прежде чем снова уйти на свою войну, он вернется вдруг ко мне. И забыв вдруг, что пора идти - "Неужели тот самый?" - Спросит в конвое. И врач растеряется, а сестра утвердительно кивнет головой.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Если в сердце - метаморфозы, значит, там не хватает тебя.

Как бы то ни было, жизнь прогорает, становится пеплом, становится песком. Если так, то это первый и последний раз, когда мы встретились.
Просто позови меня по имени. Сделай меня непрозрачным.
Недоеденная луна злобно смотрит на меня холодным взглядом.

Есть много вещей, что мне хотелось бы сделать для тебя, но я не могу этого. Если это сон – не просыпайся, ладно? Преодолей много миллиардов ночей.
Окруженная млечным путем, преисподняя, в которой произойдет что-то.
Насколько бы ни было темна, слышишь, я тебя сразу найду.

Те цветы, что я несу в своей душе, увяли, окрасившись в несвойственные им раньше цвета. Болезненно, радостно, - хоть они и цветут так, но я не могу подарить тебе ни один.
Даже если это сон, не исчезай, хорошо? Сколько прошло уже миллиардов ночей? Утонувшая в млечном пути, сбившаяся с пути преисподняя. Ветер, который дует с луны, когда-нибудь высушит все моря, а нас выбросит на берег, как мертвых медуз.
И тогда, слышишь, можно будет вечно идти, куда только захочется.

Читать на Вьюи...

ОБОЖЕ Я ХОЧУ ЕГО *о*

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Забываются линии, запахи, краски и звуки, слабнет зрение, гаснет слух и проходит незамысловатая радость.

К душе своей протяшиваешь руки, тянешься лицом, но она улетает высоко и стает недосягаемой. Остается только вокзал на последнем перроне. Серая пена разлуки клубится пухнет и - вот.

Уже она разъедает мои беззащитные ладони и отвратительным сладким теплом наползает на рот,

Осталась любовь, но лучше бы ее не было.

В провинциальной постели мы плакали, пока усталпока не устали. И брезгливо румяная сирень заглядывал в окна.

Поезд ровно шел и влюбленные вяло смотрели, как под телом твоим задыхалась грязная полка. Затихала, стихала банальная вокзальная весна.

Мы умрем не в Париже, теперь я наверняка это знаю, в провинциальной постели, потом кишит и слезами. И твоего коньяка никто не подаст тебя, я знаю.

Ничьим поцелуем не будем рады мы. Под мостом Мирабо не разойдутся круги тьмы.

Слишком горько мы плакали и оскорбляли природу, слишком сильно любили любовников стыдясь этого. Слишком стихи писали поэтов поправ отроду.

Нам они не позволят умереть в Париже и воду под мостом Мирабо окольцуют конвоем густым.

Читать на Вьюи...

Придет утро, легко развевая наши мимолетные мечты.

Письмо без адреса, кем оно будет прочитано?
Одиночество, что не покинет нас, даже если исчезнет навсегда.
Вещи, которые я хотел бы крепко сжать запятнанными в грязи руками
Объятие – столь ласковая и нежная боль…

Читать на Вьюи...

Левый и Правый, разумеется. Венец всего, созданного мной. Люблю их до одурения. Но они не последние и не главные. Просто проходили мимо и попались мне на глаза. За ними последуют еще персонификашки, но мне совсем тякжко усадить себя, чтобы их нарисовать.

Совиный лентяй

, __,
(^, ^)
/) __)
" "

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

в їх присутність. Мені не треба сміятися, розважати їх,

ми можемо мовчати всю дорогу і це не буде ніяково. Чужа воля,

отвороти від усього меркантильного. Я починаю збирати це в собі,

мало кому розповідати про настрої…Вінні, Вінні, всюди свині…

Вінні-пух йде до сови, вона дасть йому ради безоплатно, тобто задарма,

парам-пам-пам-парам-пам-парам.

Всі з щоденниками, шукаємо як і шукали. Тут поет мучився не до написання вірша, а під час.

Так може бути зачтем йому? Це юність без позбавлень, це душа без руху,

це білий аркуш очікування. За плечима досвід гір, про який розповісти нікому.

Горб - це не який-небудь рюкзак, горб не можна зняти або відв'язати.

Кінчиками пальців відчувався пил. Люди стояли як стовпи, погнали з кухні.

Я могла би говорити доступніше, але не нагодувала всіх людей світу хлібом.

А радіо передавало один-одному привіти…

Я до тебе не приїду.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Милий мій демоне, що сидить перед камерою веб - марно я до вас звикаю, ви - кремень, я - камінь.

Цей твій сон не скінчиться ніколи
Ти будеш одна
Твій портрет завбільшки з долоню
Розтане між хмар
Між дивних людей

много абстрактного и ничего конкретного
в усталой голове
невозможно всегда гореть.

Читать на Вьюи...

переспать или хотя бы выжечь

1.

Чумные кладбища засыпаны известью, степные маки навевают сладостные сны, верблюды заперты в зоопарках, теплые листья шелестят над твоей головой - о чем?

А не все ли тебе равно?

Это больно. Знать, что тебе осталось жить всего шесть дней.

С мыслями о дне седьмом Правый проделал путь к самой сердцевине города. Дул холодный ветер и мелко, сухо сыпало с неба. День был темный, пустой, короткий, вечер родился уже на рассвете. Чувство непроглядного одиночества камнем катилось по жилам, давило на сердце и перекрывало поток воздуха. Рядом шел неизменный спутник, от которого и захочешь избавиться, а не сможешь.

Левый, как всегда, на своей волне, по привычке шагал в такт Правому.

А Правый не любил женщин. Нет, он их не презирал и не считал ниже себя. Ему неприятны были эти существа, без лица и без формы.

«Из чего они сделаны?»

Не раз Правый задавался этим вопросом.

«Что ты такое?»

«Высоко на вершине на сибирском дереве испуганно блестит глазами твоя шапка. Корова в муках рожает дитя – тебе на сапоги. С криком оголяется овца, чтобы ты смогла согреться ее волосами. В предсмертной тоске бьется кашалот, рыдает крокодил, задыхается в беге обреченный леопард. Твои розовые щеки – в коробках с летучей пыльцой. Улыбки – в футлярах с малиновой начинкой. Гладкая кожа – в тюбиках с жиром. Взгляд – в круглых прозрачных банках».

И, на секунду вернувшись в душную коробку, не осознав себя в этом дурно пахнущем пространстве, Правый купил для Лесси пачку ресниц.

2.

Иногда Левый представлял себе, что вот, он доживет эту жизнь и начнет новую, в другом обличье. Он придирчиво выбирал себе возраст, эпоху, внешность. Не мог остановиться на единственном варианте и успокаивался. Долго глядел в зеркало, прикрепленное справа по умолчанию. Любил и восхищался, любовался тонкими чертами лица и торчащими, давно нестриженными волосами, чужим и безразличным взглядом и сомкнутыми пересохшими губами.

Ничто из этого не принадлежало Левому.

О, мучение! Навсегда быть накрепко пришитым к возлюбленному телу и не иметь сил, чтобы сознаться в том, что это нечто большее. Не самолюбование, не какая-то эгоистичная любовь, не всепоглощающее желание слиться в липком танце двух тел на час или два, воедино. Не страсть.

«Вот бы, - думал он, - отделиться от Правого, не быть больше четвероногим чудовищем о двух головах. Не чувствовать больше пульсирующего сердца справа, у ребер. Где-то там могла бы быть моя вторая рука. Вот бы вытащить ее оттуда, а не быть вплетенным намертво внутрь излюбленного братового чрева! Ах, глаза б мои его не видели..!»

Но ничего не происходило. Не являлся Левому ни шестикрылый серафим, ни другое пернатое с предложением сверхъестественных услуг, ничего не разверзлось, не слышался глас с неба, никто не искушал, не возносил, не расстилал.

И Правый так же безразлично шел рядом в ногу, не глядя налево, будто шла рядом лишь бесплотная его тень. Только больше углубился в свои мысли. Колко думал о чем-то и чавкали мысли, клубились и перетекали где-то сзади на шее, под кожей. Кипели и клокотали думы Правого своим равнодушием. Нет, никогда он не признает вторую, жаркую и больную, невыносимо влюбленную часть себя.

3.

Был благосклонно принят и завел скучный и безрадостный роман с Лесси. Той самой, тонкой, как тростинка, с толстыми стеклами очков и копной огненных волос. Что-то бешеное и колдовское горело в ее зеленых глазах, но было ли Правому до этого дело?

С самого начала ему было все равно. Не изменилось его отношение к Лесси и тогда, когда на дне ее чрева клубком гормонов, молочным и пенным осаждалась новая жизнь. Только нехороший скользкий взгляд слева пилил его висок.

Не было в их отношениях ни страсти, ни жара, так желаемого мягкосердечной Лесси. Все «как надо», будто по прописанным сухим книжным листкам, шуршат дни, что-то трещит и рвется-обрывается.

И видели все трое, - Лесси, лежавшая под боком Правого, и Левый, прикованный к ним и будто бы спящий, - как на полночных улицах сияет снежный прохладный покой. Нетронутая белизна тянется и тянется, и вот – плавно повернула за угол, а на углу – розовым светом полное венецианское окно, и за ним Лесси не спит, вслушивается в невнятную городскую метельную мелодию. Крутит, колит и жмет в низу живота непомерное счастье, то самое, что вскоре растопит лед безразличия, каменную стену, что отделяет ее от Правого, - теплого и легкого, несносно добро, каким она так хотела его знать, - сокрушит.

4.

И вот ее уже нет.

Теперь еще три дня. Два, если не считать сегодня. И ветер дует в рукава, задувает в сердце, и ноги идти не хотят.

Все четыре.

-Это все ты… Ты ее убил. Обесчестил. Ты вырвал ей сердце и прибил ржавыми гвоздями к изголовью кровати. И не просто кровати. То ведь была наша кровать. Твоя и моя, ничья больше!

Бессилие. Вот оно, вещает сейчас через Левого, что наивно позволяет ему, бессилию, пользоваться своей глоткой.

И без того тошно и противно внутри. Сколько это длилось? Почему Правый все еще ничего не чувствует? Ни страха, ни жалости. Не скорбит Правый о возлюбленной, не скорбит о потерянной маленькой уже почти душе из ее лона.

Сколько лет он ждет? Ждет, что придут и позовут, и откроют тайной тайных, что полыхнет зарево на полмира, встанет лестница из лучей от неба до земли, и архангелы с тромбонами и саксофонами, или что там им полагается, завопят неземными голосами, приветствуя избранника. Ну что же они не идут? Он ждет всю жизнь.

И никто не является снова. Только пара темных глаз тоскливо сверлит его череп. Вот-вот проделает отверстие и протечет непонятными чувствами внутрь. Разрастется в мозгу и пустит корни, оплетет изнутри и станет ныть и давить, жужжать в черепной коробке. И страшно обернуться, встретиться взглядом. Страшно увидеть тоску и отчаяние в глазах Левого, страшно заразиться.

День подходить к концу. Четвертый день. И осталось их только два. Надо прожить их с умом. Надо сделать все, что не успелось за годы жизни, еще столько не видел, не чувствовал, не говорил и не слышал.

5.

Протянуть руку, тронуть легко пальцы Правого. Так не делала Лесси. Невзначай уронить голову на плечо Правого, уткнуться макушкой в острую челюсть. И долго-долго так просидеть. Осталось совсем немного времени. Надо успеть сделать то, чего так хотелось и что казалось неосуществимым два-три года назад.

Неловко и сбивчиво рассказать, как щемит внутри. Там, где заканчиваются ребра и где скрыт бурдюк, набитый кислотным соком. Оказывается, нечего было бояться. И Правый не отвергнет уже. И Лесси не посмотрит укоризненно, не блеснет зелеными глазами. У-у, ведьма проклятая!

Не нужно выходить из дома, или молиться о чуде, или копить деньги на него. Надо только вытянуть шею и коснуться губами заветной точеной скулы. И тепло отзовется, не будет отталкивать или вырываться, а лишь прикроет томно глаза.

«Наверное, - думается Левому, - если бы мог Правый, то обнял бы меня сейчас. Как обнимала его Лесси» - и сплетает теснее дрожащие пальцы.

Всепозволяющее тепло, будто ждали его губы, когда кто-то коснется их. Так долгожданно и искренне. То, чего оба ждали годами, и надеялись втайне друг от друга. Боялись даже подумать о признании, и избегали взглядов и слов.

Но вот оно, что-то необычайное, непредсказуемое, горьковатое и слишком честное.

Томно прикрыв глаза, Правый позволяет Левому продолжить Поцелуй и все его тело расслабляется так, как давно уже не расслаблялось. Тепло и нежно, как ни с кем другим. Без страхов или сожалений, ведь остается лишь день, никто не узнает уже и не упрекнет их в такой вольности. Не нужны больше напускные приличия, и тает последний ледяной кубик в горле у Правого. Каждый удар нового сердца, каждый следующий глоток воздуха и каждый новый обрывок мысли сокращает этот их день.

Единственное на двоих желание – чтобы этот час продлился еще ненадолго.

6.

Тени, твердые от мороза, бродят, толкают вдоль голубого штакетника, шевелятся на ветру, а ранняя ноябрьская манка сыплется, сыплется, метет и насвистывает, торопится укутать город к зиме.

Последний день.

Это как день перед долгой поездкой в отпуск, за город. Ил даже к морю. Где экзотические фрукты, домашнее вино, шумные дети и жаркое солнце. Да только ничего этого уже не будет.

И Левый, со стиснутым от надежд сердцем, смотрел, как продрогший до сердцевины, до ледяного хруста тонких косточек, бредет сквозь черную толпу Правый.

Будто и не изменилось ничего между ними. И не возьмет он больше Правого за руку. Бредут разочарованно прочь, вдоль голубого забора, увлекает Правый брата за собой в недра морозной улицы. Лишь несколько часов, чтобы вернуться домой и занять благонравственную пристойную позу, в которой их найдут спустя какое-то время. Если, конечно, спохватятся долгим их отсутствием.

Время, отпущенное им двоим на жизнь, иссякало. Океан остался позади, а неизведанный континент так и остался по ту сторону голубой изгороди с облезлой краской.

А ведь им бы теперь жить да жить…

Но теперь это не имеет никакого смысла. Как в бреду, Правый первым взял Левого за руку, уперся остекленевшим взглядом в его лицо. К сердцу подступала тьма. Пробил час уходить.

Левый оглянулся назад в последний раз, но увидел только холодный туннель с заиндевелыми стенами. И себя, ползущего с протянутой рукой и угрюмо затаптывающего все вспыхивающие на пути искры. А очередь подталкивала его вперед, уже не чувствуя ног, и с благодарностью принял из ласковых рук заслуженную чашу с цикутой.

Хрупкая ладонь отпустила его руку и слабо толкнула оконную раму - зазвенело синее стекло, вспыхнули тысячи желтых птиц и голая золотистая весна закричала, смеясь: догоняй, догоняй!

Новые дети с ведерками возились в лужах. И ничего не желая, ни о чем не жалея. Правый благодарно улыбнулся жизни – бегущей мимо, равнодушной, неблагодарной, обманной, насмешливой, чужой, бессмысленной – прекрасной, прекрасной, прекрасной…

Чтоб вам всем умереть этой зимой.

Всем, без разбора и поголовно.

Какая-то глупая эта любовь.

Отношения - два года условно.

Тебя и меня не опознают.

Заметить рискну, что это плюс.

Лучше быть неопознанным телом,

чем знакомой гирляндой на люстре.

Когда Дед Мороз уходит, остается ждать еще год.

Одетый не по погоде, мой маленький духовный урод.

Оркестр пьет неделю - куда там играть, тут бы выжить.

С собою в одной постели

Переспать, или хотя бы выжечь..

Читать на Вьюи...

Не знаю, рад ли тот был, но свойй обещательный долг перед Родиной я исполнил.

\о

И для его же-краб Евгений. Чудесный и милый маленький товарищ. Я бы хотел его ему подарить, вместе с Енотом, да вот не судьба, однако, не судьба…

Читать на Вьюи...

Может, с картиночек? Я порисовываю иногда. Говорят, нот бэд не кровать.

Толком еще не разобраля с сайтом. Или он пока просто отказывается слушаться. В общем, не знаю, правильно ли я поступаю, выбрасывая рисунки как тексты.

Читать на Вьюи...